НИЗКОУГЛЕРОДНАЯ ПОВЕСТКА В ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ РОССИИ: СТРАТЕГИИ ОБОСНОВАНИЯ И РОЛЕВОЙ РЕПЕРТУАР

LOW-CARBON AGENDA IN RUSSIAN POLITICAL DISCOURSE: JUSTIFICATION STRATEGIES AND ROLE REPERTOIRE

Shalnev Andrey Nikolaevich

Higher School of Social Sciences and Humanities Plekhanov Russian University of Economics, Russia, Moscow

Аннотация. Статья посвящена анализу специфики репрезентации низкоуглеродной повестки в современном политическом дискурсе России. Актуальность исследования обусловлена противоречивым характером климатической политики РФ, сочетающей международные обязательства (Парижское соглашение) с приоритетом экономического роста и энергетической безопасности. На основе дискурсивного анализа выступлений представителей власти, экспертного сообщества и отраслевых документов выделяются ключевые стратегии обоснования климатической политики: «суверенный энергопереход», «рациональный технологический выбор» и «адаптационный прагматизм». В рамках концепции дискурс-категории «роль» описывается ролевой репертуар участников коммуникации: «защитник национальных интересов», «технологический реалист» и «критический адаптационист». Делается вывод о формировании самобытной модели климатического дискурса, ориентированной на минимизацию репутационных и экономических издержек без радикальной трансформации ресурсной модели развития. Научная новизна заключается в выявлении и типологизации стратегий обоснования и ролевых моделей, характерных для российской интерпретации глобальной климатической повестки.

Abstract. The article analyzes the specific representation of the low-carbon agenda in the modern political discourse of Russia. The relevance of the study is determined by the contradictory nature of Russian climate policy, which combines international commitments (the Paris Agreement) with the priority of economic growth and energy security. Based on a discursive analysis of official statements, expert opinions, and policy documents, the study identifies key justification strategies for climate policy: «sovereign energy transition», «rational technological choice», and «adaptation pragmatism». Within the framework of the discourse category «role», the role repertoire of communication participants is described, including the «defender of national interests», «technological realist», and «critical adaptationist». The conclusion emphasizes the formation of a distinct model of climate discourse focused on minimizing reputational and economic costs without radically transforming the resource-based development model. The scientific novelty lies in the identification and typologization of justification strategies and role models specific to the Russian interpretation of the global climate agenda.

Ключевые слова: политический дискурс, низкоуглеродная повестка, климатическая политика, энергопереход, стратегии обоснования, ролевой репертуар, Россия, Парижское соглашение, декарбонизация, суверенитет.

Keywords: political discourse, low-carbon agenda, climate policy, energy transition, justification strategies, role repertoire, Russia, Paris Agreement, decarbonization, sovereignty.

Глобальная низкоуглеродная повестка, институционализированная Парижским соглашением по климату (2015), стала одним из ключевых факторов трансформации мирового экономического и политического ландшафта. Для России, экономика которой исторически базируется на экспорте углеводородов и энергоемких производствах, эта повестка представляет собой комплексный вызов, требующий выработки сбалансированной позиции между международными обязательствами и национальными экономическими интересами. [3]

Россия присоединилась к Парижскому соглашению в 2019 году, установив целью достижение углеродной нейтральности к 2060 году. Однако, как отмечают исследователи, эти шаги сопровождаются выраженным дискурсивным сопротивлением радикальной декарбонизации и отстаиванием «права на развитие». [7] Политический дискурс в данной сфере представляет собой поле борьбы различных нарративов, где сталкиваются глобальные экологические императивы, интересы сырьевых корпораций и поиск модели «справедливого энергоперехода».

В современной политической науке анализ дискурса рассматривается как метод, позволяющий реконструировать механизмы формирования политической реальности. Применительно к климатической политике дискурс выступает не просто отражением объективных экологических процессов, но и инструментом легитимации определенных политических решений, распределения ответственности и конструирования идентичностей.

Особый интерес для нашего исследования представляет концепция «роли» как дискурс-категории. Как отмечает Я.Р. Зинченко, в рамках политической коммуникации ролевое взаимодействие участников структурируется под влиянием трех групп факторов: коммуникативных (цели и задачи высказывания), социальных (статусные позиции) и аксиологических (ценностные ориентации). [2] Адаптация этого подхода к анализу низкоуглеродной повестки позволяет рассматривать роли акторов (чиновников, экспертов, представителей бизнеса) как динамические конструкты, через которые транслируются определенные стратегии обоснования.

Значимой теоретической рамкой также является концепция непропорционального политического реагирования (disproportionate policy response), предложенная М. Маором и развитая в исследованиях российской климатической политики Д. Ягодиным. Согласно этому подходу, медленная и недостаточная реакция (policy underreaction) на федеральном уровне может сочетаться с активными символическими действиями на региональном уровне, направленными на внешние аудитории. [3] В российском контексте это выражается в разрыве между отсутствием жестких внутренних мер по сокращению выбросов и активным участием в международных климатических форумах.

Анализ политического дискурса позволяет выделить три основные стратегии обоснования, которые используются российскими акторами для артикуляции своей позиции по вопросам климата и энергоперехода.

Данная стратегия базируется на тезисе о том, что климатическая политика не должна навязываться извне и противоречить национальным интересам. Ключевым референтом здесь выступает геополитическая конкуренция. Как отмечает А.А. Осипцов (Сколковский институт науки и технологий), страны «золотого миллиарда» пытаются использовать климатическую повестку (в частности, механизм трансграничного углеродного регулирования — CBAM) для сдерживания экономического роста развивающихся стран и закрепления технологического лидерства. [8]

В рамках этой стратегии подчеркивается, что Россия, обладая огромными запасами природного газа и развитой атомной энергетикой, имеет свой, отличный от европейского, путь к низкоуглеродному развитию. Президент РФ В.В. Путин в своих выступлениях неоднократно подчеркивал, что декарбонизация не должна использоваться как инструмент достижения узкокорыстных экономических целей в ущерб России. [1] Стратегия суверенитета позволяет обосновывать отказ от радикальных мер (например, от обсуждения углеродной нейтральности до 2050 года, о чем заявляло Минэкономразвития в 2021 году) как защиту экономического суверенитета и благосостояния граждан. [6]

В отличие от риторики суверенитета, данная стратегия делает акцент на технологической модернизации без смены ресурсной базы. Ее ключевой тезис: мир не готов к полному отказу от ископаемого топлива, а, следовательно, необходимо сосредоточиться на повышении энергоэффективности, развитии технологий улавливания и хранения углерода (CCUS) и увеличении доли газа и атома в энергобалансе. [4, 8]

Эта стратегия находит отражение в официальных документах, таких как Стратегия социально-экономического развития России с низким уровнем выбросов парниковых газов до 2050 года. В рамках обсуждения на ПМЭФ-2024 и в экспертных докладах подчеркивается, что приоритетом для России является сценарий «рационального технологического выбора», который предполагает постепенное изменение структуры энергобаланса (сокращение угля, рост доли газа) без шокового отказа от углеводородов. [4.8] Данная стратегия позволяет представить климатическую политику не как угрозу, а как возможность для технологической модернизации традиционных отраслей.

Третья стратегия смещает фокус с митигации (сокращения выбросов) на адаптацию к неизбежным изменениям климата. Она исходит из признания, что климатические изменения уже происходят и оказывают значительное влияние на экономику и социальную сферу. Однако, в отличие от «зеленого» радикализма, предлагается сосредоточиться на защите инфраструктуры в зоне вечной мерзлоты, адаптации сельского хозяйства и предотвращении чрезвычайных ситуаций.

М. Лобанов с соавторами в своем исследовании выделяют этот подход как один из четырех типов отношения к климатической политике в России, отмечая, что он часто сочетается с климатическим скептицизмом в отношении антропогенной природы потепления. [7] Однако, как показывает анализ выступлений представителей Минприроды и научного сообщества, адаптационная повестка становится все более востребованной, поскольку позволяет говорить о практических, а не идеологических мерах. [1] Эта стратегия обоснования минимизирует политические риски, связанные с непопулярными ограничениями для бизнеса и населения.

Реализация перечисленных стратегий осуществляется через специфический ролевой репертуар, который принимают на себя ключевые акторы политического дискурса. Используя подход, предложенный в работе Зинченко, можно выделить три основные роли.

Первая из них – это «защитник национальных интересов». Эта роль преимущественно закреплена за высшими представителями государственной власти (президент, главы профильных министерств). Ее коммуникативная функция заключается в охране границ дискурса, маркировании неприемлемых внешних влияний и легитимации политического курса. Аксиологическим ядром является приоритет суверенитета, экономической стабильности и социальной справедливости. Типичными речевыми актами выступают предостережения от «фанатизма» в декарбонизации, указания на недопустимость перекладывания издержек на граждан и критика попыток использования климатической повестки как инструмента недобросовестной конкуренции. [1, 6]

Вторая роль – «технологический реалист». Эту роль исполняют, как правило, представители экспертного сообщества, связанного с энергетическими компаниями и технологическими институтами (например, Сколтех, отраслевые НИИ). Их ключевая задача — представить сложные технологические и экономические вызовы в прагматичном ключе, предлагая конкретные решения. Аксиологический акцент делается на эффективности, научной обоснованности и экономической целесообразности. В рамках этой роли артикулируется идея о том, что «энергопереход для России будет состоять в постепенном уменьшении относительной доли нефти... и росте доли газа...», а также подчеркивается необходимость развития CCUS и атомной энергетики. [4, 8] Социальный статус эксперта позволяет им выступать в роли посредников между глобальными технологическими трендами и национальными интересами.

Наконец, третью роль можно назвать как «критический адаптационист». Третья роль представлена учеными-климатологами и представителями природоохранных структур, которые фокусируются на объективных рисках изменения климата. Их позиция заключается в признании антропогенного фактора и необходимости активных действий, но с оговоркой о специфике России. Как отмечают авторы исследования климатического дискурса, представители этого пула находятся в балансе между «климатическим скептицизмом» и «климатическим алармизмом». [7] Их дискурсивная стратегия — привлечение внимания к уязвимости инфраструктуры в Арктике и регионах вечной мерзлоты, к необходимости адаптации, но при этом они не требуют немедленного отказа от углеводородов. Их роль важна для легитимации климатической политики через обращение к научному консенсусу.

Геополитические события после 2022 года оказали существенное влияние на российский климатический дискурс. Разрыв или существенное сокращение энергетического сотрудничества с Европой привели к трансформации риторики: если ранее центральным аргументом была угроза потери европейских рынков из-за углеродного налога, то теперь акцент сместился на переориентацию экспорта на Восток и концепцию «технологического суверенитета».

Это нашло отражение в обновленной Климатической доктрине России (октябрь 2023 года), которая закрепила цель углеродной нейтральности к 2060 году, но с акцентом на «устойчивое социально-экономическое развитие» и «технологическую независимость». [4] На площадках, таких как Российский международный энергетический форум 2025 года, все чаще звучат мнения, что «мир не готов отказаться от ископаемого топлива», а российская модель углеродного регулирования должна учитывать собственные реалии, а не копировать европейские подходы. [4]

Таким образом, в ответ на внешнее давление произошло усиление стратегии «суверенного энергоперехода» и переосмысление роли «технологического реалиста» в контексте импортозамещения и развития собственных низкоуглеродных технологий. Дискурсивное пространство консолидируется вокруг тезиса о «рациональном пути», что соответствует модели «дифференцированной» или «селективной» климатической политики, выделенной в работе Лобанова и др. [7]

Низкоуглеродная повестка в политическом дискурсе России представляет собой сложный и динамичный феномен, который формируется на пересечении глобальных вызовов и внутренних политико-экономических ограничений. Проведенный анализ позволяет сделать вывод о том, что российский дискурс не вписывается в простую дихотомию «климатический скептицизм — климатический активизм». Вместо этого он выстраивается вокруг самобытной модели, сочетающей элементы прагматизма, технологического национализма и адаптационного подхода.

Выделенные стратегии обоснования — «суверенный энергопереход», «рациональный технологический выбор» и «адаптационный прагматизм» — служат для легитимации политики, направленной на минимизацию издержек от глобального энергоперехода при сохранении ресурсной модели развития. Ролевой репертуар («защитник национальных интересов», «технологический реалист», «критический адаптационист») позволяет различным акторам артикулировать эти стратегии в зависимости от их статусных позиций и коммуникативных целей.

Научная новизна исследования заключается в выявлении и концептуализации этих стратегий и ролей, что вносит вклад в понимание специфики российской интерпретации глобальных экологических вызовов. Перспективы дальнейших исследований связаны с анализом эволюции этих дискурсивных практик в условиях ускоряющегося климатического кризиса и новых геополитических реалий, а также с изучением реакции региональных и отраслевых сообществ на федеральную климатическую политику.