РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ ИДИОСТИЛЯ Э. ХЕМИНГУЭЯ В РОМАНЕ «THE SUN ALSO RISES»: ЛЕКСИЧЕСКИЙ И СИНТАКСИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

REPRESENTATION OF E. HEMINGWAY’S IDIOSTYLE IN THE NOVEL «THE SUN ALSO RISES»: LEXICAL AND SYNTACTIC ASPECTS

Savchenko Ksenia Sergeevna

Student, Belgorod State University, Russia, Belgorod

Аннотация. Статья посвящена анализу лингвостилистических особенностей романа Э. Хемингуэя «The Sun Also Rises». На материале оригинального текста рассматриваются три ключевых аспекта: иноязычные лексические единицы (испанские и французские заимствования), стилистически сниженная лексика и синтаксические структуры (асиндетон, полисиндетон, эллипсис). Показывается, что стилистические приёмы используются автором не случайно и способствуют реализации «принципа айсберга», а также моделируют экзистенциальное состояние «потерянного поколения». Результаты исследования могут быть применены при дальнейшем изучении переводческих стратегий и когнитивной стилистики.

Abstract. The article examines the linguistic and stylistic features of E. Hemingway’s novel «The Sun Also Rises». Based on the original text, three key aspects are analyzed: foreign borrowings (Spanish and French), stylistically reduced vocabulary and syntactic structures (asyndeton, polysyndeton, ellipsis). It is demonstrated that the author doesn’t use stylistic devices accidently. These devices serve to implement the «iceberg principle» and to model the existential state of the «lost generation». The findings may be applied in further research on translation strategies and cognitive stylistics.

Ключевые слова: идиостиль, Э. Хемингуэй, «The Sun Also Rises», заимствования, стилистически сниженная лексика, асиндетон, полисиндетон, принцип айсберга.

Keywords: idiostyle, E. Hemingway, «The Sun Also Rises», loanwords, reduced vocabulary, asyndeton, polysyndeton.

Феномен идиостиля Э. Хемингуэя на протяжении нескольких десятилетий остаётся предметом пристального внимания как отечественных, так и зарубежных лингвистов. Интерес исследователей обусловлен парадоксальным характером прозы писателя, в которой внешняя синтаксическая простота и лексическая сдержанность сочетаются с глубиной психологического подтекста. Роман «The Sun Also Rises», известный также под названием «Fiesta», справедливо рассматривается как этапное произведение не только в творческой биографии писателя, но и в истории литературы «потерянного поколения». Несмотря на значительное число работ, посвящённых творческому методу Э. Хемингуэя, системное лингвистическое описание средств, формирующих его идиостиль, представляется далеко не завершённым.

Одной из характерных черт лексического состава романа является систематическое употребление испанских и французских заимствований. Согласно данным К. Флоренс Морено, общее количество таких единиц (без учёта топонимов, названий улиц, кафе и отелей) превышает 500 лексем [11, p. 434–451]. Анализ частотности позволяет выявить явное доминирование испанизмов, что объясняется локализацией ключевых эпизодов романа в Памплоне (Испания).

Наиболее частотной лексемой является “fiesta” (50 употреблений). Данное слово, вынесенное в альтернативное заглавие романа, выполняет не только номинативную, но и текстообразующую функцию, организуя вокруг себя смысловое пространство повествования. Как показывает контекстуальный анализ, “fiesta” обозначает не любой праздник, а конкретное религиозно-культурное событие Сан-Фермин, что значительно расширяет семантический объём лексемы по сравнению с её английским эквивалентом “holiday”.

Существенную группу испанизмов составляют термины, связанные с культурой корриды: “picador”, “matador”, “banderillero”, “corrida”, “veronica”, cornada” и др. Данные лексические единицы относятся к разряду экзотизмов и выполняют прежде всего номинативную функцию, заполняя лакуны в английском языковом сознании, не имеющем соответствующих культурных реалий. Однако Э. Хемингуэй не ограничивается простым названием. Лексема “aficion” (букв. «страсть», «увлечение») получает в романе развёрнутую дефиницию в речи рассказчика: “Aficion means passion. An aficionado is one who is passionate about the bull-fights”. Тем самым испанское заимствование приобретает аксиологическую нагрузку, становясь маркером подлинности.

Отдельного внимания заслуживает окказионализм “festa”, встречающийся в речи персонажей в глагольной форме: “I’ll festa them”, “we’re going to festa the bloody English”. Данная лексема не фиксируется ни в одном словаре английского языка, не является нормативным заимствованием из испанского и представляет собой сознательную языковую девиацию. В контексте оно приобретает семантику, близкую к английскому фразеологизму to kick somebody’s ass, а его употребление ограничено ситуациями алкогольного опьянения персонажей. Таким образом, festa может быть квалифицирована как индивидуально-авторское заимствование, выполняющее одновременно стилистическую и экспрессивную функции.

Французские заимствования в романе представлены преимущественно лексемами бытовой и городской семантики: concierge, chauffeur, baggage, fiacre, garcon, terrasse и др. В отличие от испанизмов, слова французского происхождения не поясняются и не выделяются графически, что свидетельствует о более высокой степени их ассимиляции в речевой обиход американских экспатриантов. Частотность concierge (16 словоупотреблений) и chauffeur (11) подтверждает, что данные единицы не создают экзотического фона, а отражают реальную языковую практику билингвальной среды. Лексико-семантические группы «быт» и «городская среда» оказываются наиболее репрезентативными, что позволяет говорить о функциональной нагрузке галлицизмов как средства создания эффекта достоверности.

Вторым значимым аспектом лексики, формирующим идиостиль Э. Хемингуэя, являются единицы стилистически сниженного регистра, включая вульгаризмы, коллоквиализмы и жаргонизмы. Проведённый частотный анализ позволяет двадцать наиболее употребительных единиц, среди которых можно выделить существительное “hell” (75) и прилагательное “damn” (наречие damned) (65). Однако значим не только количественный показатель, но и дифференцированное распределение сниженной лексики между персонажами.

В речи Бретт Эшли фиксируется высокая частотность употребления сниженных единиц, что на первый взгляд противоречит её аристократическому происхождению. Реплики “Don’t be damned fool”, “you are a rotten dancer”, “my nerves are rotten” демонстрируют устойчивое использование вульгаризмов “damned”, “bloody”, “ass”, “rotten”. С точки зрения психолингвистического подхода, предложенного В.А. Пищальниковой, такая речевая манера может быть интерпретирована как вербализация глубокой психологической травмы. Бретт, пережившая смерть жениха на фронте и жестокое обращение в браке, использует сниженную лексику в качестве защитного механизма, что позволяет Э. Хемингуэю реализовать психологическую функцию данного стилистического средства.

Речевое поведение Майка Кэмпбелла отличается иной модальностью. Его высказывания содержат в себе такие единицы, как “tight” (в значении «пьяный»), “bloody”, “damned”. Характерно, что именно Майк является основным персонажем, употребляющим в речи окказионализм “festa”, что создаёт корреляцию между синтаксической девиацией и состоянием алкогольного опьянения. В данном случае стилистически сниженная лексика выполняет имитативную функцию, воспроизводя речевое поведение человека с изменённым состоянием сознания.

Роберт Кон представляет собой контрастный пример. В его речи сниженная лексика практически отсутствует, а единичные случаи вроде “What the hell’s the idea?” носят явно компенсаторный характер. Как отмечает И. А. Тарасова [6, c. 163–169], анализ ассоциативно-смысловых полей позволяет выявлять индивидуальные концепты персонажей. Для Роберта Кона сниженная лексика оказывается неорганичной, что подчёркивает его маргинальное положение в кругу «потерянного поколения»: будучи евреем, выпускником Принстона и боксёром, он остаётся «чужим» среди травмированных войной друзей.

В речи Джейка Барнса, выполняющего функцию рассказчика, сниженная лексика тяготеет к внутреннему дискурсу. Фразы “I felt like hell again”, “I have a rotten habit” принадлежат не столько прямой речи, сколько несобственно-прямой, что создаёт эффект интимизации повествования. Джейк использует сниженную лексику не для адресации к собеседнику, а для саморефлексии, тем самым вербализуя душевную боль, скрытую от внешнего мира.

Синтаксический уровень романа представляет наиболее яркую идентификационную характеристику идиостиля Э. Хемингуэя. Доминирующей моделью является полисиндетон. Как отмечает Л. Хоарау, в английском языке стандартной моделью перечисления признаётся структура A, B and С, тогда как модель A and B and C воспринимается как эмфатический вариант, маркирующий субъективную точку зрения говорящего. В романе Э. Хемингуэя данный эмфатический вариант становится статистически значимым отклонением от нормы.

Функциональная нагрузка полисиндетона в тексте романа многоаспектна. Многократное повторение союза “and” выполняет ритмическую функцию, замедляя повествование и заставляя читателя фиксироваться на каждом элементе перечисления. Полисиндетон выступает средством имитации устной, спонтанной речи, что соответствует общей установке романа на разговорность. Помимо этого, как показано в работах Л. Хорау, полисиндетон регулярно сопровождается маркерами субъективности – местоимением “all”, глаголами восприятия (to see, to hear, to feel), что свидетельствует о его роли в выражении персональной точки зрения повествователя [8, p. 27–41].

Особый интерес представляет фрагмент, содержащий внутренний монолог Джейка в соборе Памплоны. Предложение, занимающее шестнадцать строк, построено на сочинительной связи, но включает придаточные условные, изъяснительные и сравнительные. Это, на первый взгляд, противоречит стереотипу о «телеграфном стиле» Э. Хемингуэя. Однако, как справедливо замечает К. Маллье, особый синтаксис автора строится на диалектике «сдержанности и избыточности»: короткие предложения описывают внешнее действие, тогда как развёрнутые синтаксические периоды передают поток внутренней речи. Контраст между двумя синтаксическими регистрами и создаёт эффект айсберга.

Синтаксические структуры романа варьируются в зависимости от пространственной локализации. Парижским главам свойственна синтаксическая фрагментарность, короткие, эллиптичные предложения, имитирующие городской ритм. Испанские эпизоды, особенно сцены рыбалки и путешествия, характеризуются большей синтаксической распространённостью, появлением придаточных определительных и обстоятельственных, что придаёт повествованию плавность и созерцательность.

Кроме того, следует упомянуть хиазм – стилистическую фигуру, основанную на зеркальном расположении элементов. Фраза “Isn’t it pretty to think so?”, повторяющаяся в финальном диалоге Бретт и Джейка, организует текст по принципу зеркальной симетрии, придавая повествованию завершённость и возвращая читателя к исходному смысловому противоречию. По мнению М. Ненни, хиазм в прозе Э. Хемингуэя выполняет функцию выделения ключевого элемента повествования и создания оппозиции, что полностью подтверждается анализом финальной реплики романа [10, p. 45–61].

Таким образом, идиостиль Э. Хемингуэя в романе «The Sun Also Rises» представляет собой иерархически организованную систему лексических и синтаксических средств, намерено отклоняющихся от стилистической нормы и формирующих вместе уникальную модель экзистенциального переживания «потерянного поколения». Предложенный комплексный подход может быть экстраполирован на анализ других произведений писателя, а также на сопоставительное изучение идиостилей других современных писателей.