ДЕГЛОБАЛИЗАЦИЯ ИЛИ РЕГЛОБАЛИЗАЦИЯ? НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В МИРОВОЙ ЭКОНОМИКЕ ПОСЛЕ ПАНДЕМИИ И НА ФОНЕ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЙ НАПРЯЖЕННОСТИ

Аннотация. В статье исследуются трансформационные процессы в мировой экономической архитектуре, интенсифицированные пандемией COVID-19 и усугубленные геополитическими конфликтами. Автор анализирует дихотомию концепций деглобализации и реглобализации, утверждая, что текущие тренды отражают не столько полный откат от глобализации, сколько её качественную перестройку. Основное внимание уделяется сдвигам в структуре глобальных цепочек создания стоимости (ГЦСС), переходу от эффективности к устойчивости и безопасности поставок, регионализации торговых потоков, а также усилению роли государственного вмешательства и технологического суверенитета. Делается вывод о формировании новой, более фрагментированной и полицентричной модели мировой экономики, где элементы деглобализации в одних сферах сосуществуют с углублённой интеграцией в других — процессе, определяемом как «реглобализация» или «глобализация с особенностями».

Ключевые слова: деглобализация, реглобализация, мировая экономика, глобальные цепочки создания стоимости, регионализация, геополитическая напряженность, постпандемическое развитие, экономическая безопасность, неошоризм, технологический суверенитет.

Эпоха ускоренной глобализации, определившая конец XX и начало XXI века, характеризовалась стремительной либерализацией торговли и движения капитала, экспансией транснациональных корпораций и формированием сложных, растянутых по миру цепочек создания стоимости, оптимизированных прежде всего по критерию минимизации издержек. Однако в последнее десятилетие эта парадигма начала подвергаться всё более серьёзным испытаниям. Финансовый кризис 2008-2009 годов, рост торгово-политических противоречий, особенно между США и Китаем, а затем коронавирусная рецессия 2020 года, вызванная пандемией COVID-19, обнажили хрупкость и уязвимость гиперглобализированной системы [2]. Последующие геополитические потрясения, в частности конфликт в Украине и связанные с ним санкционные войны, стали мощнейшим катализатором пересмотра базовых принципов организации мировой экономики [5]. В академическом и экспертном дискурсе доминируют две нарративные рамки для осмысления этих изменений: деглобализация как процесс свёртывания экономической взаимозависимости и реглобализация как её переформатирование на новых принципах [1; 3].

Сторонники тезиса о деглобализации указывают на конкретные макроэкономические индикаторы: замедление темпов роста мировой торговли по сравнению с ВВП после 2008 года, рост протекционистских мер, активное использование инструментов санкционной политики, которые выступают современным аналогом торговых барьеров [1; 5]. Пандемия, вызвавшая коллапс в логистике и дефицит критически важных товаров, от медицинского оборудования до полупроводников, была воспринята как шок предложения, продемонстрировавший опасности чрезмерной зависимости от единых, часто удалённых, производственных кластеров [4]. Это спровоцировало волну политики «возврата производства» (reshoring), переноса в соседние или дружественные страны (nearshoring, friendshoring). Государства, особенно развитые, начали активно стимулировать создание национальных или региональных производственных мощностей в стратегических секторах, отказываясь от принципа чистой экономической эффективности в пользу устойчивости и безопасности. Данный тренд, иногда определяемый как «неошоризм» или «стратегическая автономия», является краеугольным камнем аргумента о движении к менее взаимосвязанному миру [1; 4].

Однако более глубокий анализ позволяет утверждать, что речь идёт не об обратном движении к изолированным национальным экономикам, а о качественной трансформации модели глобализации [3]. Это процесс, точнее определяемый термином «реглобализация» [3; 1]. Его суть заключается не в уменьшении объёмов мировой торговли и инвестиций как таковых, а в их перераспределении и перестройке логики. Глобальные цепочки создания стоимости не исчезают, но реконфигурируются, становясь короче, регионализированными и более устойчивыми [4]. Критерий «just-in-time» («как раз вовремя») уступает место подходу «just-in-case» («на всякий случай»). Геополитическая логика начинает доминировать над чисто рыночной: компании вынуждены учитывать риски санкций и политической конфронтации, что ведёт к фрагментации глобального экономического пространства на взаимосвязанные, но идеологически и стратегически обособленные блоки или «экосистемы» [5]. Ярким примером является формирование технологического раскола между западным блоком во главе с США и Китаем, где вопросы доступа к чипам, данным и платформам становятся вопросом национальной безопасности [2].

Таким образом, на смену единой глобальной платформе приходит полицентричная архитектура. Углубление интеграции происходит внутри макрорегионов (например, в рамках Северной Америки, Европейского союза или Азиатско-Тихоокеанского региона) или между политически близкими странами. Это подтверждается данными по динамике торговых потоков: несмотря на общее замедление, торговля в рамках региональных объединений демонстрирует большую устойчивость [4]. Параллельно идёт процесс активного строительства новых институтов и альянсов, которые отражают это новое разделение, будь то Индо-Тихоокеанская экономическая структура для процветания (IPEF) или усиление роли БРИКС+. Роль государства кардинально меняется: из нейтрального регулятора оно превращается в активного участника, «игрока-направляющего», который с помощью промышленной политики, субсидий и экспортного контроля формирует новые правила игры [3; 5].

В технологической сфере тренд реглобализации проявляется в стремлении к технологическому суверенитету. Страны и блоки стремятся развивать собственные критические технологии, что ведёт к дублированию усилий и потенциальному снижению эффекта масштаба, но одновременно стимулирует инновационную конкуренцию между центрами силы [2]. Цифровизация, однако, продолжает оставаться глобальной силой, а такие явления, как удалённая работа и цифровые услуги, создают новые формы трансграничной связанности, которые сложно подвергнуть традиционным протекционистским мерам [1].

Заключая, можно констатировать, что мировая экономика переживает сложный переходный период. Понятие «деглобализация» слишком упрощённо описывает происходящее, акцентируя лишь один вектор — сокращение связей [1; 3]. Реальность же многограннее: на фоне разрыва некоторых традиционных связей формируются новые, более избирательные и управляемые контуры экономической взаимозависимости. Идёт процесс реглобализации — формирования более сегментированной, управляемой и политизированной модели мировой экономики, в которой элементы протекционизма и безопасности сосуществуют с продолжением интеграции, но в изменённых географических и институциональных рамках [3]. Успех национальных экономик в этой новой среде будет зависеть не от стремления к автаркии, а от способности адаптироваться к правилам полицентричного мира, выстраивать устойчивые альянсы и наращивать конкурентоспособность в рамках формирующихся технологических и региональных экосистем [2; 4].