ПРОБЛЕМЫ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ ФОРМ И ВИДОВ СОУЧАСТИЯ В СОВРЕМЕННОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ РОССИИ

Аннотация. Представленная научная статья посвящена комплексному теоретико-правовому исследованию форм и видов соучастия в российском уголовном праве. В работе проводится критический анализ действующего уголовного законодательства, а также судебной практики на предмет выявления коллизий и пробелов в вопросах квалификации преступлений, совершенных в соучастии. Автором исследуются исторические и современные доктринальные подходы к разграничению форм и видов совместной преступной деятельности. Особое внимание уделяется проблеме отсутствия нормативного закрепления самих понятий «форма» и «вид» соучастия, что порождает терминологическую путаницу в правоприменительной деятельности. Методологическую основу исследования составили формально-юридический, сравнительно-правовой и системно-структурный методы познания. На основе анализа объективных и субъективных признаков различных проявлений соучастия обосновывается необходимость модернизации положений Общей части Уголовного кодекса Российской Федерации. В результате проведенного исследования автором предлагаются конкретные пути совершенствования законодательства, направленные на четкое разграничение организованной группы и группы лиц по предварительному сговору, а также уточнение пределов ответственности различных видов соучастников.

Ключевые слова: соучастие в преступлении, формы соучастия, виды соучастия, организованная группа, преступное сообщество, исполнитель преступления, соисполнительство, квалификация преступлений.

Конституция Российской Федерации провозглашает человека, его права и свободы высшей ценностью, гарантируя государственную защиту прав и свобод человека и гражданина [9, с. 4]. Реализация данных конституционных гарантий в сфере уголовной юстиции невозможна без точного и неукоснительного соблюдения принципа законности, который требует максимально четкого формулирования уголовно-правовых норм. Институт соучастия традиционно признается одним из наиболее сложных и многогранных явлений в уголовном праве. Совершение преступления несколькими лицами значительно повышает общественную опасность деяния, облегчает достижение преступного результата и затрудняет процесс раскрытия и расследования преступлений. В связи с этим правильная теоретическая оценка и законодательная регламентация форм и видов соучастия имеют первостепенное значение для дифференциации уголовной ответственности и индивидуализации наказания.

Степень научной разработанности рассматриваемой проблематики достаточно высока. Фундаментальные основы учения о соучастии были заложены в трудах выдающихся советских правоведов. Так, значительный вклад в развитие теории соучастия внес А.Н. Трайнин, чьи концептуальные идеи до сих пор служат базисом для современных исследований [12, с. 55]. В дальнейшем различные аспекты совместной преступной деятельности глубоко анализировались в монографических исследованиях М.И. Ковалева [7, с. 80], Н.Г. Иванова [6, с. 50], А.П. Козлова [8, с. 112] и многих других ученых. Современный этап развития уголовно-правовой науки характеризуется появлением новых трудов, посвященных проблемам квалификации групповых преступлений, среди которых выделяются работы А.А. Арутюнова [3, с. 90], Р.Р. Галиакбарова [4, с. 22] и О.В. Ермаковой [5, с. 40]. Несмотря на обилие научных публикаций, многие вопросы классификации соучастия на формы и виды остаются дискуссионными, а правоприменительная практика продолжает сталкиваться с серьезными трудностями при разграничении смежных составов и оценке роли каждого соучастника.

Целью настоящего исследования является системный анализ теоретических концепций, законодательных норм и правоприменительной практики, касающихся форм и видов соучастия в российском уголовном праве, а также выработка на этой основе научно обоснованных рекомендаций по совершенствованию уголовного законодательства.

Действующий Уголовный кодекс Российской Федерации закрепляет понятие соучастия как умышленное совместное участие двух или более лиц в совершении умышленного преступления [13, с. 15]. Данное нормативное определение содержит объективные и субъективные признаки, совокупность которых позволяет отличить соучастие от иных форм множественности лиц в преступлении. Объективная сторона соучастия характеризуется количественным признаком, то есть наличием не менее двух физических вменяемых лиц, достигших возраста уголовной ответственности, а также качественным признаком, выражающимся в совместности их действий. Субъективная сторона предполагает наличие умышленной вины по отношению к совершаемому деянию и его последствиям, а также взаимную осведомленность соучастников о присоединении к преступной деятельности друг друга.

В юридической литературе принято классифицировать соучастие на виды и формы. При этом следует отметить, что законодатель в тексте уголовного закона не использует термины «форма соучастия» или «вид соучастия» в качестве самостоятельных нормативных категорий. Разделение норм происходит лишь структурно: статья 33 Уголовного кодекса Российской Федерации определяет виды соучастников преступления, а статья 35 регламентирует совершение преступления группой лиц, группой лиц по предварительному сговору, организованной группой или преступным сообществом [13, с. 16]. В теории уголовного права под видами соучастия традиционно понимается классификация соучастия по характеру выполняемых ролей, то есть объективному критерию распределения функций между участниками. Под формами соучастия подразумевается классификация по степени согласованности и устойчивости связей между соучастниками, что отражает субъективно-объективный характер их взаимодействия.

Рассматривая виды соучастия, необходимо обратиться к функциональному распределению ролей. Закон выделяет исполнителя, организатора, подстрекателя и пособника. Исполнитель является центральной фигурой в механизме совместного совершения преступления. Именно он непосредственно выполняет объективную сторону преступления, предусмотренного статьей Особенной части уголовного закона. Как справедливо отмечает А.В. Ушаков, основания и пределы ответственности всех остальных соучастников производны от действий исполнителя, поскольку именно его деяние формирует тот преступный результат, к которому стремились все соучастники [14, с. 45]. Особый теоретический и практический интерес представляет фигура посредственного причинителя, который для совершения преступления использует лиц, не подлежащих уголовной ответственности в силу возраста, невменяемости или иных обстоятельств.

Фигура организатора признается наиболее опасным видом соучастника. Организатор не только инициирует преступление, но и руководит его исполнением, координирует действия иных лиц, разрабатывает план и распределяет роли. П.В. Агапов в своем исследовании подчеркивает, что организаторская деятельность обладает повышенной степенью общественной опасности, поскольку она превращает разрозненные действия отдельных лиц в единый, целенаправленный и разрушительный механизм [2, с. 34]. В судебной практике часто возникают сложности при отграничении действий организатора от действий подстрекателя. Подстрекатель лишь склоняет другое лицо к совершению преступления путем уговоров, подкупа, угроз или иным способом. Его задача заключается в возбуждении решимости совершить преступление, тогда как организатор идет дальше, создавая условия для его реализации. Пособник, в свою очередь, содействует совершению преступления советами, указаниями, предоставлением информации или орудий совершения преступления. Важной проблемой в квалификации действий пособника является разграничение заранее обещанного укрывательства, которое признается пособничеством, и заранее не обещанного укрывательства, которое образует самостоятельный состав преступления.

Отдельного внимания заслуживает проблема соучастия в преступлениях со специальным субъектом. С.С. Аветисян обоснованно указывает, что лицо, не обладающее признаками специального субъекта, не может выступать исполнителем такого преступления, однако может нести ответственность как организатор, подстрекатель или пособник [1, с. 67]. Данное теоретическое положение находит полное подтверждение в положениях Общей части уголовного закона, однако на практике суды иногда допускают ошибки, квалифицируя действия общих субъектов как соисполнительство в преступлениях, где закон требует наличия специального признака, например, должностного положения.

Переходя к анализу форм соучастия, следует отметить, что данный вопрос вызывает еще больше острых научных дискуссий. В теории существует концепция, согласно которой формы соучастия подразделяются на простое соучастие, то есть соисполнительство, и сложное соучастие, характеризующееся распределением ролей. О.В. Ермакова развивает этот подход, указывая, что формы соучастия отражают эволюцию преступного взаимодействия от спонтанного объединения усилий к высокоорганизованным криминальным структурам [5, с. 40]. Законодательная классификация, представленная в статье 35 Уголовного кодекса Российской Федерации, базируется на критериях предварительного сговора, устойчивости и сплоченности.

Наименее опасной формой признается совершение преступления группой лиц без предварительного сговора. В данном случае соучастники присоединяются к совершению преступления непосредственно в процессе выполнения объективной стороны деяния. Следующей ступенью является группа лиц по предварительному сговору. Соглашение в такой группе должно быть достигнуто до начала выполнения объективной стороны преступления. Р.Р. Галиакбаров отмечает, что предварительный сговор значительно облегчает совершение преступления, так как соучастники имеют возможность заранее спланировать свои действия, выбрать подходящее время и место, а также подготовить орудия преступления [4, с. 22].

Наибольшие трудности в правоприменительной деятельности вызывает разграничение группы лиц по предварительному сговору и организованной группы. Организованная группа характеризуется устойчивостью, которая выражается в стабильности ее состава, тесной взаимосвязи между ее членами, согласованности их действий и постоянстве форм и методов преступной деятельности. А.В. Шеслер в своих трудах акцентирует внимание на том, что устойчивость является оценочным признаком, что неизбежно ведет к субъективизму при принятии решений правоприменителем [15, с. 88]. Суды часто испытывают затруднения при определении момента, когда обычный предварительный сговор перерастает в устойчивую связь, характерную для организованной группы.

Для решения указанных проблем важное значение имеют разъяснения высшей судебной инстанции. В частности, Пленум Верховного Суда Российской Федерации в своем постановлении, касающемся судебной практики по делам о краже, грабеже и разбое, обращает внимание на то, что об устойчивости организованной группы могут свидетельствовать большой временной промежуток ее существования, неоднократность совершения преступлений, а также техническая оснащенность и тщательная подготовка к совершению деяний [11, с. 2]. Однако на практике даже наличие одного из этих признаков не всегда гарантирует правильную квалификацию. Например, длительная подготовка к одному сложному преступлению может быть свойственна и группе лиц по предварительному сговору, что стирает четкие границы между этими формами.

Высшей формой соучастия выступает преступное сообщество или преступная организация. Законодатель определяет его как структурированную организованную группу или объединение организованных групп, действующих под единым руководством, целью которых является совместное совершение одного или нескольких тяжких или особо тяжких преступлений для получения прямо или косвенно финансовой или иной материальной выгоды. Ключевым признаком здесь является структурированность. Как разъясняет Пленум Верховного Суда Российской Федерации, под структурированностью следует понимать наличие в преступном сообществе функционально обособленных подразделений, которые специализируются на выполнении конкретных задач [10, с. 3]. Построение такого сообщества предполагает наличие сложной иерархии, системы подчинения и конспирации.

Необходимо критически подойти к самому принципу разделения соучастия на формы и виды в том виде, в каком он существует в современной российской уголовно-правовой науке. А.П. Козлов обоснованно критикует сложившуюся догматику, указывая, что искусственное разделение форм и видов соучастия порождает путаницу, поскольку на практике они всегда существуют в неразрывном единстве [8, с. 112]. Действительно, любая форма соучастия, будь то организованная группа или группа лиц по предварительному сговору, неизбежно наполнена конкретными видами соучастников. В организованной группе всегда присутствует руководитель, который с точки зрения видов соучастия является организатором, а также рядовые члены, которые могут выступать как соисполнителями, так и пособниками.

В науке отсутствует единое мнение относительно того, поглощает ли понятие соисполнительства понятие соучастия вообще. Н.Г. Иванов в своих ранних работах, анализируя советское уголовное право, приходил к выводу, что соисполнительство является базовой матрицей, из которой исторически выделились фигуры пособника и подстрекателя по мере усложнения социальных связей [6, с. 50]. Следовательно, теоретическая модель, в которой соисполнительство рассматривается и как форма (простое соучастие), и как вид (деятельность исполнителя), требует существенной методологической доработки. Наложение терминологических категорий приводит к тому, что в обвинительных заключениях и приговорах судов зачастую встречаются громоздкие и тавтологичные формулировки, усложняющие понимание сути вменяемого деяния.

Завершая анализ следует подчеркнуть, что одной из главных задач юридической науки является выявление закономерностей функционирования государственно-правовых явлений с целью исключения всего случайного. Анализ правоприменительной практики показывает, что подавляющее большинство ошибок при квалификации преступлений, совершенных в соучастии, связано именно с неопределенностью оценочных признаков, закрепленных в статье 35 Уголовного кодекса Российской Федерации. Отсутствие в законе четких критериев устойчивости и сплоченности вынуждает правоприменителя руководствоваться разъяснениями Пленума Верховного Суда, которые, несмотря на свою авторитетность, не являются источниками права в строгом смысле этого слова и часто носят казуальный характер. Такое положение вещей недопустимо в уголовном праве, где любое сомнение или неясность должны трактоваться в пользу обвиняемого, но на практике зачастую приводят к необоснованному вменению более тяжких форм соучастия.

Подводя итоги проведенного теоретико-правового исследования, можно сформулировать следующие основные выводы. Существующая в теории уголовного права классификация совместной преступной деятельности на формы и виды не находит прямого терминологического закрепления в тексте уголовного закона, что создает существенный разрыв между доктриной и правоприменительной практикой. Сохраняющаяся неопределенность оценочных признаков, таких как «устойчивость» организованной группы и «структурированность» преступного сообщества, влечет за собой многочисленные квалификационные ошибки и не способствует единообразию судебной практики.

В целях совершенствования действующего законодательства и оптимизации практики его применения предлагается внести изменения в статью 35 Уголовного кодекса Российской Федерации. Представляется целесообразным дополнить данную норму примечанием, в котором будут нормативно закреплены четкие количественные и качественные критерии устойчивости организованной группы. В частности, предлагается определить устойчивость как наличие постоянных связей между участниками, подтверждаемых совместным планированием преступной деятельности, наличием общей материальной базы или распределением доходов от преступной деятельности на систематической основе. Кроме того, в целях устранения терминологической коллизии, рекомендуется закрепить в статье 32 Уголовного кодекса Российской Федерации дефиниции «вид соучастника» и «форма соучастия», интегрировав устоявшиеся доктринальные положения непосредственно в текст нормативного правового акта. Данные меры позволят минимизировать субъективизм при оценке роли каждого лица в совместном преступлении и обеспечат более точную реализацию принципа справедливости при назначении уголовного наказания.