ТРУДНОСТИ ИНТЕРПРЕТАЦИИ И ПЕРЕВОДА РУССКИХ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ НА АРАБСКИЙ ЯЗЫК (НА МАТЕРИАЛЕ ПОВЕСТИ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО «БЕЛЫЕ НОЧИ»)

Аннотация. В статье рассматриваются особенности интерпретации и перевода русских прилагательных на арабский язык на материале повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи». Материалом исследования послужил начальный фрагмент повести «Ночь первая» и его пять арабских переводов, выполненных известными арабскими переводчиками. Основное внимание уделяется прилагательным, участвующим в создании пейзажных и предметных образов, передаче эмоционального состояния рассказчика, характеристике людей и олицетворённых городских объектов. Сопоставительный анализ показывает, что перевод русских прилагательных не сводится к поиску прямого словарного соответствия.

Ключевые слова: Ф. М. Достоевский, «Белые ночи», прилагательное, художественный перевод, русский язык, арабский язык, эквивалентность, интерпретация, стилистическая функция.

Художественный текст представляет собой сложную систему языковых средств, в которой отдельная лексическая единица нередко выполняет одновременно несколько функций. Это особенно характерно для прилагательных, поскольку их основное грамматическое назначение — обозначение признака предмета или лица — в художественной речи часто сочетается с оценочной, эмоциональной, изобразительной и психологической функциями. Прилагательное может не только сообщать о каком-либо качестве предмета, но и выражать отношение автора или героя к этому предмету, участвовать в формировании образа и создавать определённую эмоциональную атмосферу.

Проблема становится особенно заметной при переводе художественной прозы с русского языка на арабский. Русское и арабское прилагательные обладают различными лексико-семантическими и грамматическими возможностями, а совпадение словарного значения далеко не всегда обеспечивает совпадение художественного эффекта. Поэтому переводчик должен учитывать не только значение отдельной единицы, но и её место в контексте, сочетаемость, стилистическую окраску и функцию в художественном образе.

В качестве теоретической основы исследования используются положения русской школы переводоведения. Л. С. Бархударов рассматривает переводческие преобразования как закономерный способ передачи содержания исходного текста при различии языковых систем. Среди основных типов преобразований он выделяет перестановки, замены, добавления и опущения (Бархударов, 1975, с. 190). Эти положения особенно важны для анализа случаев, когда русское прилагательное передаётся в арабском тексте не прилагательным, а иной языковой конструкцией.

В. Н. Комиссаров связывает проблему переводческого соответствия с необходимостью учитывать содержание и функцию языковой единицы в конкретном высказывании. Поэтому при анализе переводов художественного текста нельзя ограничиваться установлением формального соответствия между словами исходного и переводного текста. Значение единицы раскрывается в контексте и в системе всего высказывания (Комиссаров, 1990).

Я. И. Рецкер также исходит из необходимости разграничивать постоянные и контекстуальные соответствия. Для художественного перевода это положение имеет особое значение: одно и то же русское прилагательное в разных контекстах может требовать различных арабских эквивалентов (Рецкер, 1974).

А. Д. Швейцер рассматривает перевод как коммуникативный процесс, в котором существенную роль играют не только семантические, но и прагматические отношения. В его работе специально рассматривается вопрос о прагматических отношениях в переводе (Швейцер, 1988, с. 145). Для настоящего исследования это важно прежде всего потому, что эмоциональная и оценочная функция прилагательного может определять выбор переводческого соответствия не меньше, чем его предметное значение.

Материалом исследования являются пять арабских переводов начального фрагмента повести. Первый принадлежит Иракскому писателю и переводчику Гаибу Туме Фарману и опубликован в сборнике произведений Достоевского в 1982 г. напечатанного издательством «прогресс» в Москве. Второй выполнен Ибрагимом Шукром и опубликован в 1979 г. Третий перевод принадлежит Т. Зейну ад-Дину и Ф. Х. аш-Шаххафу и опубликован в 2018 г. Четвёртый выполнен Идрисом Аль-Мильяни и опубликован в 2023 г. Пятый принадлежит очень известному и более популярному в арабском мире  сирийскому переводчику и дипломату  Сами ад-Друби.

Уже первое предложение повести демонстрирует значительную смысловую нагрузку прилагательного: «Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды, любезный читатель».

Прилагательное «чудная» в данном контексте не является простым обозначением положительного качества. Оно содержит представление о необычности, красоте и почти чудесном характере ночи. Кроме того, оно непосредственно связано с мотивом молодости, который появляется уже в первом предложении и определяет эмоциональный тон дальнейшего повествования.

Фарман передаёт это прилагательное словом ساحرة: «كانت ليلة ساحرة». Выбор такого соответствия представляется достаточно удачным с точки зрения сохранения эмоционального компонента. Арабское ساحرة буквально связано с идеей очарования и производит впечатление чего-то необычного и привлекательного. При этом переводчик отказывается от возможного буквального соответствия и выбирает слово, способное вызвать у арабского читателя близкую эмоциональную реакцию.

У Зейна ад-Дина и аш-Шаххафа читаем: «كانت ليلة رائعة». Здесь «чудная» передано посредством رائعة, которое также выражает высокую положительную оценку. Однако семантический оттенок несколько изменяется: в русском оригинале акцент сделан не только на красоте, но и на необычности ночи, тогда как арабское رائعة прежде всего означает «прекрасная», «великолепная».

У Аль-Мильяни наблюдается такое же соответствие: «كانت ليلة رائعة». Следовательно, два переводчика используют одну и ту же лексическую стратегию, хотя в целом их переводы отличаются по степени развернутости и характеру синтаксической организации.

Друби передаёт исходное определение иначе: «كانت الليلة جميلة، جميلة جمالاً لا نراه إلا حين نكون في ريعان الشباب». Здесь «чудная» заменено на جميلة, то есть на более нейтральное «красивая». Однако переводчик компенсирует это ослабление повтором جميلة، جميلة и расширением контекста. Благодаря этому возникает дополнительный ритмический и эмоциональный эффект. Таким образом, функция исходного прилагательного сохраняется не посредством одного арабского слова, а посредством сочетания нескольких средств.

Особенно свободным является решение Ибрагима Шукра: «ليلة قمرية، إلهية زاهية جميلة حالمة». Вместо одного русского определения появляется целый ряд арабских определений. Не все они имеют прямое соответствие в оригинале. В данном случае переводчик значительно расширяет описание, усиливая его эмоциональную и образную насыщенность. Такое решение можно рассматривать как пример добавления, поскольку исходный текст не содержит такого количества самостоятельных характеристик. Следовательно, уже в первом предложении можно наблюдать пять различных способов интерпретации одного русского прилагательного. Это обстоятельство показывает, что словарное соответствие не является достаточным критерием оценки художественного перевода.

Не менее показательна характеристика неба: «Небо было такое звездное, такое светлое небо…».

Прилагательные «звёздное» и «светлое» выполняют здесь не только описательную, но и композиционную функцию. Они создают светлый, гармоничный образ природы, который затем вступает в контраст с характеристикой «сердитые и капризные люди». Таким образом, описание неба подготавливает последующее противопоставление между красотой мира и человеческой неудовлетворённостью.

Фарман переводит первое определение как «كثيرة النجوم: «كانت السماء كثيرة النجوم». Вместо прилагательного используется именная конструкция со значением «богатая звёздами», что является естественным способом передачи соответствующего признака на арабском языке. Второе определение передано словом وضاءة, усиленным наречием جداً. Таким образом, переводчик сохраняет оба признака, хотя меняет их грамматическую форму.

У Аль-Мильяни используется выражение «كانت السماء مرصعة بالنجوم، وشديدة الصفاء». Здесь переводчик не воспроизводит структуру русского определения. مرصعة بالنجوم создаёт образ неба, словно украшенного звёздами, а شديدة الصفاء передаёт идею ясности и чистоты. В результате описание становится более образным.

У Друби исходное «звёздное» фактически преобразуется в глагольную конструкцию: «السماء تتلألأ فيها النجوم». Здесь признак превращается в динамическое описание действия. Такой способ передачи особенно интересен с точки зрения теории переводческих трансформаций, поскольку показывает, что грамматическая форма исходной единицы не является обязательной для сохранения её содержания.

У Зейна ад-Дина и аш-Шаххафа перевод сохраняет более близкую структуру: «كانت السماء كثيرة النجوم؛ مضيئة». Это решение занимает промежуточное положение между буквальным воспроизведением и свободной образной передачей.

Сочетание «сердитые и капризные люди» представляет ещё большую трудность: «неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди?»

Прилагательные «сердитые» и «капризные» здесь имеют не только характерологическое значение. Они противопоставлены светлому и прекрасному небу. Герой удивляется тому, что под таким гармоничным небом могут существовать люди, в которых отсутствует внутренняя гармония.

Фарман передаёт эту характеристику как «ذوى الأمزجة المتقلبة والحادة». Русские прилагательные превращаются в развернутую характеристику человеческого характера. Особенно заметна передача «капризные» через المتقلبة, то есть «переменчивые», тогда как «сердитые» получает соответствие الحادة. Здесь переводчик стремится передать не форму исходного определения, а характерологическое содержание.

У Зейна ад-Дина и аш-Шаххафа: «بشرٌ غاضبون ومتقلبو الأهواء». Это решение ближе к лексическому содержанию оригинала. غاضبون непосредственно передаёт значение «сердитые», а متقلبو الأهواء достаточно точно раскрывает значение «капризные».

У Аль-Мильяни читаем: «الناس ذوى النفوس الحاقدة والمتقلبة الأهواء». Здесь происходит заметное усиление отрицательной характеристики. Русское «сердитые» не означает непосредственно «злопамятные» или «полные ненависти», тогда как الحاقدة содержит именно такой смысловой компонент. Следовательно, переводчик не просто передаёт признак, а интерпретирует его в соответствии с общим эмоциональным контекстом.

Друби предлагает ещё более свободную конструкцию: «أناس يملأ قلوبهم البغض وتعبث بنفوسهم النزوات». Прилагательные как самостоятельные единицы исчезают. «Сердитые» передаётся через «ненависть, наполняющую сердца», а «капризные» — через «прихоти, играющие душами». С точки зрения формы - это значительная трансформация, однако она сохраняет эмоциональную противопоставленность оригинала.

У Шукра характеристика человека также включена в более широкую риторическую систему. Его перевод отличается стремлением усилить эмоциональный пафос всего фрагмента.

Поэтому отдельное прилагательное у него часто перестаёт быть изолированной единицей и становится частью более развернутой характеристики.

Особого внимания заслуживает прилагательное «молодой» в сочетаниях «молодой вопрос» и «очень молодой». В оригинале оно связано с образом молодости, который организует начало повести. Это не просто возрастная характеристика. В контексте произведения «молодой вопрос» означает наивный, непосредственный, эмоциональный вопрос, возникающий из особого мировосприятия героя.

У Фармана это передано как «وهذا سؤال فتى ايضا، جد فتى». Слово فتى связано непосредственно с юношей и тем самым сохраняет возрастной компонент. У Зейна ад-Дина и аш-Шаххафа появляется: «وهذا أيضاً سؤال شاب … شاب جداً». Здесь شاب достаточно точно передаёт значение молодости, а повтор сохраняет авторскую интонацию.

У Аль-Мильяни: «وهذا أيضا، سؤال ساذج … ساذج جدا». Здесь происходит принципиальное смещение. Вместо возрастной характеристики появляется оценочная характеристика «наивный». С одной стороны, это можно рассматривать как контекстуально мотивированную интерпретацию: «молодой вопрос» действительно подразумевает некоторую наивность.

С другой стороны, исчезает прямой мотив молодости, имеющий важное значение для всей композиции начала повести.

У Друби смысл также передаётся более свободно, через обращение к читателю и общую характеристику вопроса. Таким образом, данный пример показывает, что при переводе прилагательного необходимо учитывать не только его ближайший контекст, но и его связь с повторяющимся мотивом произведения.

В последующем тексте появляются характеристики людей, их поведения и настроения. Функция определений здесь заключается не столько в создании точных портретов, сколько в передаче отношения героя к окружающим. Он замечает улыбки, грусть, выражение лиц и эмоциональное состояние людей, которых фактически не знает лично.

Не менее интересна передача определения золотой в описании ручки трости старика. Фарман использует «مقبض مذهب», Шукр — «قبضته مطعمة بالذهب», Зейн ад-Дин и аш-Шаххаф — «مقبض ذهبي», а Друби — «قبضة من ذهب». Все эти варианты передают общий предметный признак, но используют разные способы его выражения. В одном случае сохраняется прилагательное, в другом появляется именная конструкция, в третьем — описание материала.

Такие примеры подтверждают, что грамматическая категория прилагательного в исходном языке не должна автоматически воспроизводиться в переводе. Важнее сохранить семантическую и стилистическую функцию признака.

Таким образом, сопоставление пяти арабских переводов показывает, что перевод русских прилагательных в художественном тексте представляет собой сложный процесс интерпретации. Особенно трудно переводить прилагательные, которые одновременно выполняют несколько функций: описательную, эмоциональную, оценочную и образную. Их значение определяется не только словарём, но и контекстом, системой образов и психологической перспективой повествователя.

Проведённый анализ позволяет сделать вывод, что наиболее удачными являются те переводческие решения, которые, даже отказываясь от формального соответствия, сохраняют функциональную нагрузку исходного прилагательного.
Напротив, буквальное соответствие не всегда гарантирует художественную адекватность, а свободная замена не всегда означает переводческую неточность. Оценивать перевод необходимо в каждом случае с учётом контекста и роли конкретного определения в структуре произведения.

Таким образом, русское прилагательное в художественном переводе следует рассматривать не как изолированную грамматическую единицу, а как элемент более широкой семантико-стилистической системы. Сопоставление пяти арабских переводов «Белых ночей» показывает, что именно контекстуальная интерпретация позволяет переводчику найти решение, способное сохранить образность, эмоциональность и психологическую выразительность оригинала.