ПЕЧАТЬ ПОД НАДЗОРОМ: МЕХАНИЗМЫ ЦЕНЗУРЫ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ НА ИСХОДЕ XIX ВЕКА

PRINTING UNDER SUPERVISION: CENSORSHIP MECHANISMS IN THE RUSSIAN EMPIRE AT THE END OF THE 19TH CENTURY

Zimakova Maria

Senior Lieutenant of Justice, Investigator at the Investigative Department of the Ministry of Internal Affairs of Russia for the City of Voronezh, Russia, Voronezh

Аннотация. В статье анализируются механизмы цензуры в Российской империи на рубеже XIX–XX веков. Показано, как власть перешла от частичных послаблений 1860‑х годов к жёстким репрессивным мерам, а общество — от легальных публикаций к «эзопову языку» и нелегальной печати.

Abstract. The article analyzes censorship mechanisms in the Russian Empire at the turn of the 19th–20th centuries. The study shows how the authorities shifted from partial relaxations of the 1860s to harsh repressive measures, while society moved from legal publications to the use of Aesopian language and illegal press.

Ключевые слова: цензура в российской империи; устав о цензуре и печати; временные правила о печати; регулирование издательской деятельности; механизмы цензурного надзора; обходные пути цензуры; репрессивные меры в сфере печати.

Keywords: censorship in the Russian Empire; Statute on Censorship and the Press; Temporary Regulations on the Press; regulation of publishing activities; mechanisms of censorship supervision; ways to circumvent censorship; repressive measures in the sphere of the press.

В Российской империи конца XIX – начала XX века периодические издания играли ключевую роль в формировании общественного мнения и распространении знаний, что побуждало власть ужесточать контроль над печатью в условиях роста грамотности и политической активности населения. Цензура стала важнейшим инструментом государственной политики: законодательная база эволюционировала от жёстких ограничений николаевской эпохи через послабления 1860‑х годов к репрессивной модели конца века. Регулирование печатного дела осуществлялось на основе «Устава о цензуре и печати» 1890 года, представлявшего собой кодифицированный свод законодательных норм, действовавших с 1828 года. Этот документ, состоявший из четырёх глав и 302 статей, детально регламентировал все аспекты издательской деятельности, цензурного надзора и распространения печатной продукции. Первая глава (147 статей) посвящалась внутренней цензуре: в ней определялись полномочия цензурных учреждений, обязанности должностных лиц, порядок рассмотрения рукописей, а также устанавливались строгие правила публикации сведений, касающихся императорской фамилии, государственных распоряжений, судебных решений и постановлений местных органов самоуправления. Отдельные разделы главы регулировали драматическую цензуру и меры противодействия распространению «вредных» изданий [1].

Последующие главы Устава охватывали смежные сферы контроля: вторая регламентировала деятельность типографий, литографий и книготорговли; третья — ввоз иностранной литературы; четвёртая — полномочия духовной цензуры Русской православной церкви. Централизация управления цензурой подчёркивалась в первой статье: высший надзор сосредотачивался в Министерстве внутренних дел, а оперативное руководство осуществляло Главное управление по делам печати [1]. Помимо этого, цензурные функции выполняли Синод, Министерство двора, медицинские инстанции и местная администрация, образуя разветвлённую систему контроля. Законодательство запрещало публикации, подрывавшие авторитет православия, монархии или государственных институтов, а также нарушавшие нормы морали или ущемлявшие честь частных лиц  [1].

Важной особенностью российской системы было концессионное, а не уведомительное разрешение на издание периодики: решение о выпуске газеты или журнала принимал лично министр внутренних дел, который мог установить как предварительную цензуру, так и её отсутствие  [1]. Исторически часть изданий освобождалась от предварительного контроля по закону 1865 года – например, столичные газеты, научные труды или правительственные вестники, однако даже они подлежали судебному преследованию в случае нарушений. На практике большинство изданий оставались под цензурным надзором  [3]. Административные рычаги давления включали предостережения, запрет рекламы и розничной продажи, ограничение критики власти и, как крайнюю меру, приостановку выпуска [1].

Особенно показательным стало применение «Временных правил о печати» 1882 года, которые учредили Высшую комиссию по делам печати — особый орган из четырёх министров (внутренних дел, юстиции, народного просвещения и обер‑прокурора Синода), наделённый правом закрывать издания за «вредное направление» и лишать редакторов права на издательскую деятельность. После получения «предостережения» издание автоматически переводилось на режим предварительной цензуры, что резко ограничивало его редакционную самостоятельность. Широкое распространение получили циркуляры, жёстко очерчивавшие круг допустимых тем: под запрет попадали обсуждения конституционных реформ, критика правительственных решений и материалы, «возбуждающие недоверие к власти». В результате уже в первые годы действия новых правил прекратили существование такие влиятельные издания, как «Московский телеграф», «Голос», «Русский курьер» и журнал «Отечественные записки». Всего за период 1882–1893 годов было закрыто 15 периодических изданий, причём 10 из них — в первые четыре года после введения «Временных правил».

Период контрреформ после убийства Александра II (1881) ужесточил режим печати: с 1882 года закрытие изданий, выходивших без цензуры, перешло из судебной в административную компетенцию — решение принималось совещанием четырёх высших чиновников [4].

Указ 1884 года предоставил МВД право запрещать книги в библиотеках и закрывать сами библиотеки  [5], а в 1897 году ввели правило о запрете передачи периодики новому владельцу без согласия министра, что лишало издателей свободы распоряжаться собственностью [6]. Чрезвычайное положение позволяло властям приостанавливать выпуск газет на весь срок его действия.

С 1881 по 1905 год в Устав внесли более 30 поправок, ужесточавших контроль. Уголовное законодательство предусматривало суровые наказания за «преступления печати»: каторга до 12 лет — за оскорбление императора или призывы к свержению строя; штрафы и аресты — за нарушение цензурных правил или распространение «непристойных» материалов. Виновные лишались права заниматься издательской деятельностью [7]. Особую роль играл «Временный комитет по делам печати», созданный в 1882 году, который получил право немедленного закрытия изданий без судебного разбирательства.

Несмотря на репрессивный режим, общественная дискуссия находила обходные пути: авторы использовали аллегории, переносили критику в исторический контекст или замалчивали «вредные» темы. Некоторые издания практиковали «эзопов язык» — систему иносказаний, позволявшую донести до читателя скрытый смысл при формально корректной подаче материала. Альтернативой стала нелегальная печать — от разнородных изданий 1850–1870-х годов до партийных органов революционных организаций начала XX века [2]. В крупных городах действовали подпольные типографии, печатавшие прокламации, брошюры и газеты оппозиционных партий. Их распространение осуществлялось через тайные кружки и сеть агентов, что создавало параллельное информационное пространство, неподконтрольное властям.

Существенную роль в обходе цензуры играли провинциальные издания, которые зачастую позволяли себе более смелые высказывания, рассчитывая на меньшую бдительность местных цензоров. Кроме того, некоторые авторы публиковались за границей, а затем нелегально ввозили тираж в Россию — так, например, действовали издания Вольной русской типографии Герцена А.И., хотя пик их активности пришёлся на более ранний период.

Таким образом, законодательство о печати в России конца XIX – начала XX века отражало стремление власти к тотальному контролю над информационным пространством. Жёсткие административные меры, уголовные санкции и цензурные ограничения должны были минимизировать распространение идей, противоречащих официальной доктрине, однако это лишь стимулировало поиск альтернативных форм выражения общественного мнения. Парадоксальным итогом такой политики стало формирование устойчивой традиции сопротивления цензуре, которая во многом определила развитие российской публицистики и общественной мысли на рубеже веков.