ВОЦАРЕНИЕ НИКОЛАЯ I: ПРАВОВОЕ ОФОРМЛЕНИЕ ДИНАСТИЧЕСКОГО КРИЗИСА 1825 ГОДА

THE ACCESSION OF NICHOLAS I: LEGAL FORMALIZATION OF THE DYNASTIC CRISIS OF 1825

Mironcheva Anna Sergeevna

First-year Master’s student, Institute of History and Politics, Moscow State Pedagogical University, Moscow, Russian Federation

Semenova Anastasia Vladimirovna

First-year Master’s student, Institute of History and Politics, Moscow State Pedagogical University, Moscow, Russian Federation

Аннотация. В данной работе мы планируем проанализировать правовое оформление воцарения Николая I в декабре 1825 г. в условиях династического кризиса междуцарствия. Для реализации поставленной цели были использованы: историко-правовой и источниковедческий анализ манифеста, писем, дневников, материалов Государственного совета; принципы историзма и системности. Результатом работы стала демонстрация того, что юридическая конструкция 12–14 декабря 1825 г. опиралась на акты 1822–1823 гг., отречение цесаревича Константина, заседание Государственного совета, присягу высших органов власти и гвардии. Таким образом, правовое оформление не предотвратило вооружённого мятежа.

Abstract. In this paper, we intend to analyze the legal formalization of the accession of Nicholas I in December 1825 under the conditions of the dynastic crisis of the interregnum. To achieve this aim, the following were used: historical-legal and source analysis of the manifesto, letters, diaries, and materials of the State Council; the principles of historicism and systematicity. The result of the work was a demonstration that the legal construction of 12–14 December 1825 rested on the acts of 1822–1823, the abdication of Tsesarevich Constantine, the session of the State Council, and the oath of the highest bodies of power and the Guard. Thus, the legal formalization did not prevent an armed revolt.

Ключевые слова:  Николай I; династический кризис; междуцарствие 1825 г.; манифест; престолонаследие; Государственный совет; М.М. Сперанский; декабристы.

Keywords: Nicholas I; dynastic crisis; interregnum of 1825; manifesto; succession to the throne; State Council; M.M. Speransky; Decembrists.

К исходу первых дней декабря 1825 года династический кризис, порождённый и взращенный необнародованными распоряжениями почившего императора Александра I, достиг критической точки. Период с 27 ноября по 12 декабря представлял собой юридически беспрецедентную ситуацию: страна присягнула императору, который престола фактически не принимал, но и не отрекался от него в установленной законом форме. Как отмечает современный исследователь П.В. Ильин, «половинчатость решений Александра I бросается в глаза — очевидно, император брал на себя окончательное, законодательно оформленное решение этого вопроса, отлагая его на будущее время. Создавшаяся ситуация грозила серьёзными осложнениями при наследовании трона, поскольку практически равными правами для получения императорской власти обладали два претендента» [2, с. 23]. К 12 декабря эта грозящая катастрофой неопределённость потребовала от великого князя Николая Павловича самостоятельных и решительных правовых действий.

День 12 декабря стал своеобразной «точкой невозврата». К вечеру этого дня в Петербург вернулся фельдъегерь Белоусов с ответом цесаревича Константина Павловича на многократные призывы Николая и императрицы-матери Марии Фёдоровны прибыть в столицу и формально разрешить династический вопрос. Константин, однако, вновь ответил решительным отказом, указывая на то, что прежде должен быть опубликован манифест Александра I с его «последней» волей. Более того, в письме к брату цесаревич давал советы, как начать новое царствование, но категорически отказывался издавать собственный манифест об отречении или лично прибыть в Петербург, чтобы своим присутствием легитимировать переход власти [2, с. 30]. Так же в отдельном письме к императрице-матери Марии Федоровне цесаревич Константин Павлович описывал свою позицию с достаточной откровенностью: им не может быть прислан манифест об отречении от престола, поскольку он его не принимал, а прибывать в столицу он так же не намерен, ибо «если бы я приехал теперь же, то это имело бы такой вид, будто я водворяю на трон моего брата, он же это должен сделать сам» [7, с. 155-157].

Эта позиция цесаревича, при всём его формальном следовании данному покойному императору слову, объективно усугубляла кризис. Как метко замечает Л.В. Выскочков, Константин «не желал водворять брата» и «явно занимал враждебный нейтралитет, издали наблюдая, как выпутается из ситуации его «братец»» [1, с. 82-84]. После прочтения данного письма у Николая Павловича не оставалось больше сомнений: именно ему придется брать власть в свои руки. Именно 12 декабря он окончательно решился на этот шаг. Позднее, 14 декабря, в письме к сестре Марии Павловне он описал своё отношение к данному решению в достаточно минорных тонах, совершенно не похожих на триумф победителя: «Молитесь за меня Богу, дорогая и добрая Мария! Пожалейте несчастного брата — жертву воли Божией и двух своих братьев! Я удалял от себя эту чашу, пока мог, я молил о том Провидение и я исполнил то, что моё сердце и мой долг мне повелевали… Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата; он нуждается в этом утешении — и пожалейте его!» [8, с. 67-68]. Этот эмоциональный фон важен для понимания того, что юридические акты 12–14 декабря были для Николая не просто формальным оформлением власти, но тяжёлой личной жертвой, которую он приносил во исполнение воли старших братьев.

Первым и важнейшим юридическим действием, предпринятым Николаем после принятия решения, стало поручение подготовить текст манифеста о вступлении на престол. Выбор исполнителей этой задачи был глубоко символичен и продуман. Первоначально к работе был привлечён Н.М. Карамзин — официальный историограф, властитель дум русского дворянства, чьё имя должно было придать документу моральный вес. Однако его проект был отклонён. Второй текст манифеста был уже написан Михаилом Михайловичем Сперанским — крупнейший правовед и государственный деятель эпохи, создатель Свода законов, человек, чьё имя ассоциировалось с законодательным порядком.

Биографы М.М. Сперанского отмечают, что в трудной ситуации междуцарствия Николай прибегнул именно к «золотому перу Сперанского» [4, с. 91]. 10 декабря Михаил Михайлович был впервые призван к великому князю и взялся за составление сразу двух манифестов (второй, предположительно, должен был распространятся на Великое княжество Финляндское и Царство Польское, имевших особый правовой статус в составе империи). На следующий день, 11 декабря, проект был в целом одобрен Николаем, который отметил: «Всё хорошо, за исключением мелких поправок» [1, с. 84]. В тот же день состоялось ещё одно обсуждение с участием Н.М. Карамзина и М.М. Сперанского, в ходе которого были согласованы окончательные формулировки. Н.М. Карамзин «не одобрял его отчасти, слишком холодно, хочет, чтобы там было больше сказано об Ангеле» (то есть о покойном Александре I) [1, с. 84]. По дневниковым записям самого Николая, «Сперанский уходит, говорили, потом Карамзин… Голицын, читал два окончательных манифеста со Сперанским» [1, с. 84-85]. Хотя дневник великого князя за 13 декабря обрывается незаконченной фразой, очевидно, что редакционная работа продолжалась вплоть до утра этого дня, когда манифест был окончательно утверждён и подписан, причём Николай намеренно датировал его предыдущим днём — 12 декабря.

Подготовленный Сперанским манифест представлял собой сложный и тщательно продуманный правовой акт, который должен был не просто объявить о новом императоре, но ретроспективно обосновать всю династическую операцию, начиная с 1822 года. Как указывает П.В. Ильин, «текст манифеста содержал описание событий вокруг наследования престола начиная с 1822 г.» [2, с. 34]. К манифесту были приложены пять документов, образующих своего рода юридическую цепь доказательств:

1) Письмо (или «грамота») великого князя Константина Павловича к императору Александру I от 14 января 1822 г., в котором цесаревич торжественно просил «согласия на свободное уступление» своих прав на престол в пользу младшего брата и его потомства;

2) Ответный рескрипт императора Александра I от 2 февраля 1822 г., которым он изъявлял «высочайшее соизволение» на эту уступку и сообщал о согласии на то императрицы-матери Марии Фёдоровны;

3) Манифест императора Александра I от 16 августа 1823 г., оформлявший переход права на престол от Константина к Николаю, но при жизни Александра оставшийся необнародованным и хранившийся в запечатанных пакетах в Государственном совете, Сенате и Синоде;

4) Письмо Константина Павловича к императрице Марии Фёдоровне от 26 ноября 1825 г., в котором он, уже зная о смерти Александра, подтверждал своё отречение и признавал императором следующего по старшинству брата Николая Павловича, оставляя за собой лишь титул цесаревича;

5) Письмо Константина Павловича к Николаю Павловичу от того же 26 ноября 1825 г., содержащее аналогичное подтверждение отказа от права наследования и принесение верноподданнической присяги новому императору.

Таким образом, манифест Николая I юридически опирался на два фундаментальных основания: во-первых, на волю покойного императора Александра I, зафиксированную в актах 1822–1823 гг., и, во-вторых, на добровольное и двукратно подтверждённое отречение цесаревича Константина. При этом устранялся главный изъян предшествующего периода: манифест Александра, бывший при его жизни секретным, теперь становился публичным и, следовательно, вступал в полную законную силу. В тексте манифеста был сформулирован ключевой принцип воцарения нового императора – полная законность и легитимность. Как отмечал Н.М. Карамзин: «по законному нашему ныне праву на наследие, по воле Божией, любезнейшего брата нашего Цесаревича, В.К. К.П. и по силе Манифеста блаженной памяти Госуд. Имп. Александра I вступили на Престол Всероссийский 19 Ноября 1825 года» [3, c. 16]. Важно отметить, что правопреемство отсчитывалось не с момента принесения присяги, а непосредственно с момента кончины Александра I, что должно было подчеркнуть непрерывность легитимной власти.

Следующим этапом юридического оформления власти стало ночное заседание Государственного совета 13 декабря. Выбор времени был продиктован как необходимостью спешить в условиях нараставшего напряжения в гвардии, так и особым порядком, установленным ещё Александром I. Пакеты с завещательными документами предписывалось вскрыть «прежде всякого другого действия» [6]. Члены Совета были вызваны специальной секретной повесткой к 8 часам вечера. Однако само начало заседания затянулось более чем на четыре часа. Причина этому стало ожидание Николаем прибытия младшего брата — великого князя Михаила Павловича. Лишь убедившись, что ожидание далее невозможно, Николай, по словам очевидца, «решил начать заседание без брата» [2, c. 35].

Заседание началось в полночь и стало единственным ночным заседанием за всю историю Государственного совета [4, c. 91-92]. «Николай Павлович сел рядом с председателем и начал читать манифест, о котором говорили тогда, что он написан Н.М. Карамзиным. Члены совета непроизвольно встали. Встал и Николай Павлович, продолжая чтение. Затем А.Н. Оленину было предложено прочесть рескрипт цесаревича Константина Павловича. Было решено собраться вновь для принесения присяги Николаю Павловичу в 9 часов утра того же дня 14 декабря» [1, c. 89]. Согласно дневнику секретаря императрицы Г.И. Вилламова, уже в официальном акте собрания произошла символическая смена титулования: вначале Николай Павлович именовался «великим князем и высочеством», а после прочтения манифеста — «императором и величеством». Позднее Николай I потребовал этот журнал не в кратком мемориальном изложении, как это практиковалось с 1816 года, а в полном подлиннике, и на нём собственноручно начертал знаменитую резолюцию: «Утверждаю. Николай» [1, c. 89-90]. Этим актом он как бы «переучреждал» легитимность своего воцарения через высший государственный орган Империи.

Одновременно с подготовкой заседания Совета Николай предпринял шаги для обеспечения военной присяги. Особую опасность представляла гвардия — та самая сила, которая, по оценке М.А. Милорадовича, могла «решительно отказаться принести Николаю присягу» [5, c. 280]. По свидетельствам современников, в гвардейской среде существовала довольно сильная «проконстантиновская» партия, к которой примыкали такие влиятельные генералы, как командующий Гвардейским корпусом А.Л. Воинов и командующий пехотой гвардии К.И. Бистром. Ещё 8–10 декабря дежурный генерал Главного штаба А.Н. Потапов писал в Варшаву приближённому к Константину Д.Д. Куруте, умоляя цесаревича принять власть: «Неужели государь оставит нас? Он, верно, не изволит знать, что Россия боготворит его и ожидает как ангела-хранителя своего! <…> Спасите Россию!» [2, c. 30-31]. Николай, прекрасно осведомлённый об этих настроениях, понимал, что формальное решение Государственного совета должно быть немедленно подкреплено фактическим приведением вооружённых сил к присяге.

В этой связи вечером 13 декабря великий князь вызвал командующего Гвардейским корпусом А.Л. Воинова и распорядился собрать утром 14 декабря в Зимнем дворце всех генералов и командиров отдельных частей [1, c. 88]. Утром, после принесения присяги членами Государственного совета, Сената и Синода, военные чины были ознакомлены с манифестом. Генералы и офицеры принесли присягу новому императору, после чего им надлежало отправиться в свои полки и привести к присяге солдат. Это был критический момент: разрыв между решением высших государственных учреждений и исполнением его в войсках составлял всего несколько часов, и именно в этот зазор сумели вклиниться заговорщики из тайных обществ. Как отмечают биографы Сперанского, заговорщики, «воспользовавшись тем обстоятельством, что в течение 17 дней войскам дважды нужно было присягать двум императорам, обманув солдат ложным известием («Государь Константин Павлович не отказался от престола, а в цепях находится»), офицеры-революционеры склонили Московский полк и ряд других частей к бунту против Николая» [4, c. 92].

Юридическая конструкция 12–14 декабря, безупречная с формально-правовой точки зрения, столкнулась с суровой политической реальностью. Манифест, подготовленный одним из лучших правоведов империи, одобренный Государственным советом, подкреплённый рядом предшествующих актов императорской фамилии, не мог мгновенно переломить смуту в умах подданных. Заговорщики апеллировали именно к тому факту, который составлял главную слабость всей конструкции — секретность манифестов Александра I при его жизни. Солдатам и многим офицерам имя Константина как законного наследника по первородству было известно и привычно; внезапная «переприсяга» через семнадцать дней после первой, пусть даже обставленная всеми необходимыми юридическими формальностями, казалась им подозрительной. Трагедия на Сенатской площади стала прямым следствием многолетней тайны, которой покойный император окружил вопрос о престолонаследии.

Таким образом, юридическое оформление власти Николая I в декабре 1825 года представляло собой комплексный правовой акт, который включал: заключительный этап тайной дипломатической и личной переписки членов императорской фамилии (письма 12 декабря, убедившие Николая в безвыходности положения); подготовку манифеста, соединявшего в себе акты 1822–1823 гг. и новые обстоятельства; чрезвычайное заседание Государственного совета в ночь с 13 на 14 декабря, легитимировавшее переход власти; принесение присяги высшими органами власти и командным составом гвардии; обнародование манифеста. Эта юридическая конструкция получила признание и за рубежом. Австрийский принц К. фон Меттерних, внимательно следивший за династическим кризисом в России, в депеше от 7 января 1826 года на имя посланника Нейманна дал такой отзыв: «Курьер с новостями от 26 декабря прибыл из Санкт-Петербурга. Прискорбная борьба окончена, и у нас есть император. Я поздравляю Россию и Европу… В прокламации нового императора, которая весьма правильна, не к чему придраться; она основывается главным образом на декларации императора Александра 1823 года. В ней нет ни одного параграфа, который не свидетельствовал бы о правильных принципах» [9, с. 829–831]. Эта оценка свидетельствует о том, что, с точки зрения легитимистского принципа, Николай I вступил на престол безукоризненно. Однако именно секретность распоряжений Александра I создала тот правовой вакуум, который открыл дорогу вооружённому мятежу. Династический кризис, разрешённый юридически 12–14 декабря, завершился лишь 14 декабря на Сенатской площади — картечью и кровью.