ПРИНЦИП СВОБОДЫ ДОГОВОРА И ЕГО ОГРАНИЧЕНИЯ

Принцип свободы договора занимает одно из центральных мест в системе основных начал гражданского законодательства Российской Федерации, что обусловлено его неразрывной связью с рыночным характером экономических отношений и конституционными гарантиями экономической свободы (ст. 8, ст. 34 Конституции РФ). Нормативным фундаментом рассматриваемого принципа выступает ст. 421 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ), которая закрепляет свободу субъектов гражданского оборота в заключении договора, определении его условий и выборе контрагента [1]. Вместе с тем абсолютизация данного принципа способна привести к нарушению баланса интересов участников правоотношений, что обусловливает необходимость установления законодательных пределов договорной свободы. Исследование проблемы соотношения свободы договора и её ограничений приобретает особую актуальность в условиях усложнения гражданского оборота, расширения сферы электронной коммерции и появления новых договорных конструкций, не предусмотренных действующим законодательством. Представляется, что именно соотношение свободы и её ограничений составляет одну из наиболее дискуссионных проблем современного договорного права, требующую комплексного теоретико-правового осмысления с учётом как доктринальных позиций, так и складывающейся правоприменительной практики.

Содержание принципа свободы договора раскрывается через совокупность правомочий, закреплённых в п. 1–4 ст. 421 ГК РФ. Во-первых, граждане и юридические лица свободны в принятии решения о заключении договора; понуждение к вступлению в договорные правоотношения не допускается, за исключением случаев, прямо предусмотренных законом или добровольно принятым обязательством (п. 1 ст. 421 ГК РФ). Во-вторых, сторонам предоставлена возможность заключить договор как предусмотренный, так и не предусмотренный законом или иными правовыми актами, что позволяет конструировать непоименованные и смешанные договорные модели (п. 2 и п. 3 ст. 421 ГК РФ). В-третьих, условия договора определяются по усмотрению сторон, кроме случаев, когда содержание соответствующего условия предписано императивными нормами (п. 4 ст. 421 ГК РФ, ст. 422 ГК РФ). М.И. Брагинский и В.В. Витрянский подчёркивали, что провозглашение свободы договоров в ГК РФ 1994 г. явилось принципиальным отступлением от существовавшей ранее системы плановых обязательств, характерной для советского гражданского права [3, с. 153]. Действительно, в условиях административно-командной экономики стороны не обладали подлинной автономией воли: содержание большинства хозяйственных договоров определялось плановыми актами, а отказ от их заключения влёк юридическую ответственность.

Помимо трёх обозначенных аспектов, доктрина выделяет дополнительные проявления свободы договора, имплицитно вытекающие из ст. 421 ГК РФ. К.И. Забоев в диссертационном исследовании обосновал позицию, согласно которой свобода договора включает также право выбора оптимального правового режима (гражданско-правовой или трудовой договор), право определять порядок изменения и расторжения договора (ст. 450 ГК РФ), а также право выбирать способ обеспечения исполнения обязательств (глава 23 ГК РФ) [4, с. 12]. Действующее законодательство не только провозглашает указанный принцип, но и устанавливает систему гарантий его реализации. В частности, нормы ст. 178 и ст. 179 ГК РФ предусматривают возможность признания недействительными сделок, заключённых под влиянием заблуждения, обмана, насилия, угрозы или неблагоприятных обстоятельств, тем самым обеспечивая подлинную добровольность волеизъявления сторон. Уголовный кодекс Российской Федерации содержит составы преступлений, направленных на защиту свободы экономической деятельности: принуждение к совершению сделки (ст. 179 УК РФ), ограничение конкуренции (ст. 178 УК РФ). По мнению автора настоящей статьи, многоуровневая система гарантий – гражданско-правовых, административных и уголовно-правовых – свидетельствует о том, что законодатель рассматривает свободу договора не как частноправовую привилегию, а как конституционно значимую ценность, требующую комплексной охраны.

Между тем свобода договора не является безграничной. Ограничения данного принципа обусловлены необходимостью защиты публичных интересов, прав экономически слабой стороны, а также обеспечения стабильности гражданского оборота. Конституционно-правовой основой введения таких ограничений служат положения п. 3 ст. 55 Конституции РФ и корреспондирующий им абз. 2 п. 2 ст. 1 ГК РФ, согласно которым гражданские права могут быть ограничены на основании федерального закона и только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства. Таким образом, для введения ограничений гражданских прав Конституция РФ и ГК РФ требуют одновременного соблюдения двух условий: формального (ограничение может быть введено только федеральным законом) и материального (ограничение может быть введено только по основаниям, исчерпывающим образом перечисленным в указанных нормах). Дореволюционный цивилист Г.Ф. Шершеневич справедливо указывал, что безграничная свобода договора подвергается стеснениям под возрастающим давлением общественного интереса [5, с. 316]. Данное наблюдение, сформулированное более столетия назад, сохраняет свою методологическую значимость и для современного правопорядка.

А.Г. Карапетов и А.И. Савельев в фундаментальном двухтомном исследовании убедительно показали, что ограничение договорной свободы представляет собой имманентный атрибут любого правопорядка, основанного на принципах рыночной экономики [6, с. 45]. Систематизация ограничений свободы договора может быть проведена по нескольким основаниям. Прежде всего, следует разграничить ограничения, установленные непосредственно нормами ГК РФ, и ограничения, предусмотренные иными федеральными законами. К первой группе относятся нормы об обязательном заключении публичного договора (ст. 426 ГК РФ), о договоре присоединения (ст. 428 ГК РФ), о предварительном договоре, порождающем обязанность заключить основной договор на определённых условиях (ст. 429 ГК РФ), а также императивные предписания относительно отдельных существенных условий поименованных договоров. Ко второй группе относятся ограничения, установленные, в частности, Федеральным законом от 26 июля 2006 г. № 135-ФЗ «О защите конкуренции» (запрет навязывания контрагенту невыгодных условий субъектом, занимающим доминирующее положение, – ст. 10), Законом РФ от 7 февраля 1992 г. № 2300-1 «О защите прав потребителей» (недействительность условий договора, ущемляющих права потребителя, – ст. 16), Федеральным законом от 5 апреля 2013 г. № 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд». При этом следует оговориться, что приведённая классификация не является исчерпывающей: современная доктрина выделяет также ограничения судебного характера, о которых будет сказано далее. Анализ вышеизложенного позволяет заключить, что введение ограничений принципа свободы договора продиктовано не произвольным сужением прав участников оборота, а объективной потребностью в поддержании справедливого баланса частных и публичных интересов.

Одной из ключевых теоретических проблем, непосредственно связанных с пределами свободы договора, является разграничение императивных и диспозитивных норм гражданского права. По справедливому замечанию А.А. Маннановой, именно соотношение императивного и диспозитивного начал определяет реальный объём договорной свободы участников конкретного правоотношения [7, с. 281]. Императивные нормы устанавливают правила, которые не могут быть изменены соглашением сторон; диспозитивные же действуют лишь постольку, поскольку стороны не предусмотрели иное. Между тем в правоприменительной практике нередко возникают затруднения при квалификации конкретной нормы в качестве императивной или диспозитивной, особенно когда законодатель не использует прямых формулировок-маркеров (таких как «не допускается», «обязаны», «не вправе» – для императивных норм; «если иное не предусмотрено договором» – для диспозитивных). На значительное число спорных ситуаций, обусловленных отсутствием однозначных текстуальных индикаторов характера нормы, обращали внимание М.А. Димитриев и ряд других исследователей [8, с. 36]. По подсчётам отдельных авторов, среди норм частей первой и второй ГК РФ, регулирующих договорные правоотношения, на 1600 императивных приходится лишь около 200 диспозитивных норм, что свидетельствует о значительном преобладании императивного начала в действующем законодательстве [7, с. 282].

Существенный вклад в разрешение обозначенной проблемы внесло Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 14 марта 2014 г. № 16 «О свободе договора и её пределах» (далее – Постановление № 16). Данный судебный акт, который А.Г. Карапетов и Р.С. Бевзенко справедливо охарактеризовали как веху в развитии российского договорного права [9], ознаменовал переход от формально-буквального к телеологическому (целевому) толкованию норм, регулирующих договорные отношения. В п. 1 Постановления № 16 указано, что норму, определяющую права и обязанности сторон договора, надлежит толковать исходя из её существа и целей законодательного регулирования, принимая во внимание не только буквальное значение содержащихся в ней слов и выражений, но и те цели, которые преследовал законодатель. Применительно к разграничению императивных и диспозитивных норм Пленум ВАС РФ установил, что при отсутствии в норме явно выраженного запрета установить иное она признаётся императивной, если это необходимо для защиты особо значимых охраняемых законом интересов, недопущения грубого нарушения баланса интересов сторон, либо если императивность вытекает из существа законодательного регулирования данного вида договора (п. 3 Постановления).

Применение подходов, закреплённых в Постановлении № 16, на практике позволило существенно расширить рамки договорной свободы в тех случаях, когда это не противоречило целям законодательного регулирования. В частности, суды стали допускать включение в агентские договоры условий об одностороннем отказе от их исполнения, хотя ст. 1010 ГК РФ содержит закрытый перечень оснований прекращения такого договора. Вместе с тем Постановление № 16 установило и обратную границу: даже диспозитивная норма может быть истолкована ограничительно, если суд придёт к выводу о том, что отступление от неё нарушает охраняемые законом интересы стороны, на защиту которой эта норма направлена (п. 3 Постановления). Применение к непоименованным договорам по аналогии закона императивных норм об отдельных поименованных видах договоров допускается лишь в исключительных случаях – когда ограничение свободы договора необходимо для защиты интересов слабой стороны, третьих лиц, публичных интересов или недопущения грубого нарушения баланса сторон (п. 5 Постановления). Можно прийти к выводу о том, что значение Постановления № 16 состоит не только в упорядочении судебной практики, но и в формировании принципиально нового методологического подхода к определению границ договорной автономии, опирающегося на сущностный, а не формальный анализ правовых норм.

Одним из наиболее значимых инструментов ограничения свободы договора является институт публичного договора (ст. 426 ГК РФ), в силу которого коммерческая организация обязана заключить договор с каждым, кто к ней обратится, и не вправе оказывать предпочтение одному лицу перед другим в отношении заключения публичного договора, кроме случаев, предусмотренных законом и иными правовыми актами. Данное ограничение направлено на защиту прав потребителей и иных контрагентов, находящихся в экономически зависимом положении по отношению к стороне, осуществляющей предпринимательскую деятельность (при этом перечень видов деятельности, порождающих обязанность заключить публичный договор, определяется на основании п. 1 ст. 426 ГК РФ и охватывает розничную торговлю, перевозку транспортом общего пользования, услуги связи, энергоснабжение, медицинское и гостиничное обслуживание). Аналогичную цель преследует конструкция договора присоединения (ст. 428 ГК РФ), предоставляющая присоединившейся стороне право требовать расторжения или изменения договора, условия которого лишают эту сторону прав, обычно предоставляемых по договорам такого вида, исключают или ограничивают ответственность другой стороны за нарушение обязательств, либо содержат иные явно обременительные для присоединившейся стороны условия.

В контексте защиты конкуренции как публичного интереса существенные ограничения свободы договора установлены Федеральным законом от 26 июля 2006 г. № 135-ФЗ «О защите конкуренции». Статья 10 указанного закона запрещает хозяйствующему субъекту, занимающему доминирующее положение на товарном рынке, совершать действия, результатом которых являются или могут являться недопущение, ограничение или устранение конкуренции. К числу таких действий отнесено навязывание контрагенту условий договора, не относящихся к его предмету (включая экономически или технологически не обоснованные требования), а также необоснованный отказ от заключения договора или уклонение от его заключения. Следует оговориться, что практика применения антимонопольного законодательства порождает специфическую проблему: определение границы между допустимой реализацией свободы договора и злоупотреблением доминирующим положением, поскольку формально одно и то же договорное условие может квалифицироваться по-разному в зависимости от рыночного статуса лица, его включившего. Н.И. Клейн обоснованно отмечала тенденцию роста количества норм, ограничивающих свободу договора, что связано с необходимостью защиты прав и интересов экономически более слабых или зависимых сторон, а также публичных интересов [2, с. 160]. Представляется обоснованным утверждение о том, что перечисленные механизмы – публичный договор, договор присоединения, антимонопольные запреты – образуют целостную систему правовых средств, обеспечивающих защиту слабой стороны договора от злоупотреблений со стороны экономически более сильного контрагента.

Наряду с законодательными ограничениями свободы договора существенную роль в определении её пределов играет судебная практика. Суд вправе не применять условия договора, противоречащие императивным нормам, признавать ничтожными сделки, совершённые с нарушением требований закона или иного правового акта (ст. 168 ГК РФ), а также снижать размер неустойки, явно несоразмерной последствиям нарушения обязательства (ст. 333 ГК РФ). Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 20 декабря 2011 г. № 29-П указал, что возможные ограничения свободы предпринимательской деятельности и свободы договоров должны отвечать требованиям справедливости, быть адекватными, пропорциональными, соразмерными и необходимыми для защиты основных конституционных ценностей, в том числе прав и законных интересов других лиц [10]. Тем самым Конституционный Суд фактически сформулировал конституционный стандарт допустимости ограничений – тест на пропорциональность, который должен учитываться как законодателем при установлении пределов договорной свободы, так и судами при оценке конкретных договорных условий.

Верховный Суд Российской Федерации в Постановлении Пленума от 25 декабря 2018 г. № 49 «О некоторых вопросах применения общих положений Гражданского кодекса Российской Федерации о заключении и толковании договора» дополнительно подтвердил, что при оценке условий договора суд должен исходить из принципа добросовестности (п. 3 ст. 1, ст. 10 ГК РФ), а также учитывать переговорные возможности сторон и соответствие спорного условия обычаям делового оборота [11]. Важным инструментом судебного ограничения свободы договора является также возможность применения ст. 10 ГК РФ о недопустимости злоупотребления правом: суд вправе отказать лицу в защите принадлежащего ему права полностью или частично, если установлено, что данное лицо осуществляет свои гражданские права исключительно с намерением причинить вред другому лицу, действуя в обход закона с противоправной целью, либо допуская иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав (при этом добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий презюмируются в силу п. 5 ст. 10 ГК РФ). Анализ правоприменительной практики свидетельствует о последовательном расширении полномочий судов в сфере контроля справедливости договорных условий, что в целом отвечает общеевропейской тенденции усиления судебного вмешательства в договорные отношения и представляет собой объективную реакцию правопорядка на усложнение экономических связей между участниками оборота.

Несмотря на сформированную нормативную и доктринальную базу, практическое применение ограничений свободы договора сопряжено с рядом проблем. Во-первых, сохраняется неопределённость в квалификации значительного числа норм ГК РФ об отдельных видах договоров как императивных или диспозитивных. Такое доминирование императивного регулирования нередко воспринимается практикующими юристами как чрезмерное сужение договорной автономии, не отвечающее потребностям современного делового оборота. Во-вторых, существует проблема непоследовательности судебной практики при применении критериев, установленных Постановлением № 16: различные суды могут приходить к диаметрально противоположным выводам относительно императивности одной и той же нормы, что подрывает единообразие правоприменения и предсказуемость правового регулирования. В-третьих, требует дальнейшего осмысления вопрос о пределах судебного контроля справедливости договорных условий применительно к договорам между равными субъектами предпринимательской деятельности, обладающими сопоставимой переговорной силой. По верному замечанию Ю. Кирпиковой и Е. Васина, Постановление № 16 с момента принятия и до настоящего времени остаётся одним из наиболее обсуждаемых судебных актов, причём мнения юристов относительно его роли разделились: одни указывают на привнесённую неопределённость, другие – на открытие новых возможностей для договорного регулирования.

Таким образом, принцип свободы договора, закреплённый в ст. 1 и ст. 421 ГК РФ, представляет собой фундаментальное начало гражданского права, обеспечивающее автономию воли участников гражданского оборота и создающее условия для нормального функционирования рыночной экономики. Вместе с тем данный принцип не носит абсолютного характера и подлежит ограничению в случаях, предусмотренных Конституцией РФ и федеральным законодательством. Ограничения свободы договора обусловлены объективной необходимостью защиты публичных интересов, прав экономически слабой стороны, а также обеспечения добросовестности и стабильности гражданского оборота. Значительную роль в формировании современной доктрины пределов договорной свободы сыграло Постановление Пленума ВАС РФ № 16, закрепившее телеологический подход к толкованию договорных норм и сформулировавшее критерии разграничения императивных и диспозитивных норм. Конституционный Суд РФ, в свою очередь, определил стандарт пропорциональности ограничений, служащий ориентиром и для законодателя, и для правоприменителя. Можно констатировать, что дальнейшее развитие принципа свободы договора в российском гражданском праве будет определяться поиском оптимального баланса между автономией воли сторон и необходимостью государственного воздействия на договорные отношения, что составляет перманентную задачу правовой науки и законодательной политики. Совершенствование механизмов защиты слабой стороны договора, повышение единообразия судебной практики в вопросах квалификации норм как императивных или диспозитивных и усиление роли принципа добросовестности представляются приоритетными направлениями развития законодательства в рассматриваемой сфере.