ДОПУСТИМОСТЬ ВЕЩЕСТВЕННЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ, ПОЛУЧЕННЫХ С НАРУШЕНИЕМ ПРОЦЕДУРЫ

Проблема допустимости доказательств является фундаментальной для всей системы уголовного судопроизводства. Собирание, проверка и оценка доказательств составляют сущность процесса доказывания, а требование об их допустимости выступает важнейшей гарантией прав личности и справедливости судебного разбирательства. Статья 75 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее – УПК РФ) императивно устанавливает, что доказательства, полученные с нарушением требований закона, являются недопустимыми и не могут быть положены в основу обвинения [5].

Как отмечает Е.В. Быкадорова: «понятие допустимости доказательств означает возможность (допустимость) использования доказательств при подтверждении обстоятельств, имеющих отношение к правовому урегулированию дела» [1, с. 103].

Значение же данной проблематики также проявляется и в том, что именно вещественные доказательства зачастую несут наиболее необходимую информацию для расследования уголовного дела, при этом, на практике нередко возникают проблемы относительно возможности использования в процессе доказывания тех доказательств, которые получены с определенными нарушениями.

Конституционный Суд РФ неоднократно указывал, что доказательства, полученные с нарушением федерального закона, не имеют юридической силы и не могут быть положены в основу обвинения [6]. Однако на практике существует проблема разграничения нарушений, влекущих безусловную недопустимость доказательств, и нарушений, которые могут быть устранены либо не влияют на достоверность полученных сведений.

Понятие допустимости доказательств в уголовном процессе имеет двойственную природу. С одной стороны, допустимость выступает самостоятельным свойством доказательства наряду с относимостью, достоверностью и достаточностью. С другой стороны, допустимость представляет собой условие использования доказательств в процессе доказывания.

Часть 1 статьи 74 УПК РФ определяет доказательствами любые сведения, на основе которых суд, прокурор, следователь, дознаватель в порядке, определенном законом, устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию³. Законодатель особо подчеркивает, что сведения должны быть получены в порядке, определенном законом, что и составляет сущность требования допустимости.

Вещественные доказательства согласно статье 81 УПК РФ – это предметы, которые служили орудиями, оборудованием или иными средствами совершения преступления или сохранили на себе следы преступления. Процедура их получения регламентируется нормами о следственных действиях, в первую очередь осмотре, обыске, выемке. Любое отступление от установленного порядка может повлечь утрату доказательственного значения полученных объектов.

Практика выработала классификацию процессуальных нарушений в зависимости от степени их влияния на допустимость доказательств. Выделяют существенные (безусловные) нарушения, автоматически влекущие недопустимость, и несущественные нарушения, которые могут быть устранены либо не влияют на достоверность информации.

К безусловным основаниям недопустимости относятся: проведение следственного действия ненадлежащим субъектом, отсутствие понятых в случаях, когда их участие обязательно, получение доказательств с применением насилия или угрозы, проведение следственного действия до возбуждения уголовного дела в случаях, когда это не допускается законом 7].

Особую сложность представляет оценка нарушений в оформлении процессуальных документов. Пленум Верховного Суда РФ разъяснил, что нарушения процессуальной формы влекут признание доказательств недопустимыми, если они путем лишения или стеснения гарантированных законом прав участников процесса, несоблюдения процедуры следственного действия или иным путем повлияли или могли повлиять на достоверность полученных сведений⁵. В качестве примеров несущественности нарушений получения доказательств можно привести следующие случаи из правоприменительной практики:

1) «нарушения, допущенные в ходе осмотра телефона В., его личного досмотра, на которые ссылается сторона защиты, судом признаны не существенными, не влекущими признание доказательств недопустимыми» [8];

2) «проверив доводы стороны защиты, суд кассационной инстанции не установил оснований для признания их обоснованными поскольку те недостатки при оформлении процессуальных документов органами следствия, на которые ссылается сторона защиты, не искажают суть обстоятельств, которые устанавливаются этими документами, и не свидетельствуют о незаконности и необоснованности предъявленного обвинения, а также не влияют на итоговое решение по делу» [9];

3) «те ошибки и недостатки при оформлении заключения эксперта, на которые ссылается сторона защиты, не искажают суть обстоятельств, которые устанавливаются этим документом, а также не влияют на итоговое решение по делу» [10].

Хотелось бы отметить, что разграничение в практической деятельности степени нарушения допустимости получения доказательств действительно является верным, поскольку не должны признаваться существенными нарушения, которые фактически никак не сказываются на содержании той информации, которая содержится в доказательстве. При этом, важно подчеркнуть, что применительно к определению критериев определения существенности таких нарушений можно сказать, что нарушения являются существенными, а доказательство, которое было получено недопустимым в том случае, если такие нарушения могли оказать либо же оказали влияние на сведения, которые получены посредством такого доказательства. Иными словами, если нарушение влечет искажение таких сведений, то доказательство нельзя рассматривать как допустимое. Основной проблемой в рамках данного подхода будет являться во многом субъективный подход при определении существенности либо несущественности оказанного влияния и искажении информации. В связи с чем, для решения данной проблемы представляется возможным закрепление в процессуальном законодательстве критериев существенности нарушений при получении доказательств, которые должны быть сформированы исходя из анализа правоприменительной практики. В качестве критерием, например, можно выделить следующие:

1) факт нарушения фундаментальных конституционных прав личности (право на неприкосновенность жилища);

2) применение насилия при получении доказательств;

3) сбор доказательств неуполномоченным лицом;

4) допущение ограничений прав участника уголовного процесса.

Вещественные доказательства обладают спецификой, влияющей на оценку их допустимости. Материальный объект сам по себе существует объективно, однако его связь с расследуемым событием устанавливается через процессуальные действия. Нарушения при изъятии, осмотре или упаковке вещественных доказательств могут поставить под сомнение их подлинность и неизменность.

Типичными нарушениями являются: изъятие предметов без надлежащего процессуального оформления, отсутствие понятых при осмотре места происшествия, ненадлежащая упаковка изъятых объектов, нарушение процедуры хранения вещественных доказательств. Если нарушение создает неустранимые сомнения в том, что представленный суду объект является именно тем предметом, который был изъят на месте происшествия, доказательство признается недопустимым.

Особое значение имеет соблюдение процедуры при производстве обыска и выемки. Конституционный Суд РФ указывал, что неприкосновенность жилища является конституционным правом, ограничение которого допустимо только на основании судебного решения [11]. Вещественные доказательства, изъятые при незаконном обыске, безусловно признаются недопустимыми.

Сложным вопросом является допустимость так называемых производных доказательств – полученных на основе первичной информации, добытой с нарушением закона. В англосаксонской правовой системе действует доктрина «плодов отравленного дерева», согласно которой недопустимы не только незаконно полученные доказательства, но и все производные от них.

Российское законодательство прямо не регулирует данный вопрос. Судебная практика придерживается позиции, что производные доказательства могут быть признаны допустимыми, если они получены из независимого источника либо были бы неизбежно обнаружены законным путем. Однако такой подход подвергается критике, поскольку создает риск обхода требований о допустимости.

В частности, например, по мнению В.В. Чернова: «суды неоднозначно рассматривают концепцию «плодов отравленного дерева», что порождает существенную проблему. Анализ судебной практики позволяет сделать вывод, что суды применяют эту концепцию на своё усмотрение, отталкиваясь от того, насколько существенным для уголовного дела будет являться доказательство (плод отравленного дерева)» [3, с. 59].

Данная доктрина действительно является весьма интересной с точки зрения правоприменительной практики, однако, ее применение, на мой субъективный взгляд во многом зависит от необходимо результата, который ставится перед правоприменителем в рамках уголовно-процессуальной деятельности. Так, в случае, если основной целью является привлечение лица к уголовной ответственности, а также восстановление нарушенных прав потерпевшего, то говорить о реальном применении доктрины отравленного дерева достаточно сложно, при этом хочется отметить, что сам факт нарушения должностным лицом порядка сбора доказательств на определенном этапе уголовного преследования должен быть оценен с точки зрения его законности только в рамках конкретного процессуального действия. Так, например, полученные с применением насилия показания подозреваемого не должны служить причиной признания недопустимыми доказательствами иных данных, которые были получены в результате проведения такого допроса, которые, при этом, являются самостоятельными доказательствами.

Так, например, К.И. Сутягин отмечает: «если следовать доктрине «плодов отравленного дерева», то доказательства, полученные на основе недопустимых показаний подозреваемого (обвиняемого), как, впрочем, и других участников уголовного судопроизводства, должны признаваться недопустимыми. Причем недопустимость показаний в этом случае должна быть обусловлена именно нарушением норм УПК РФ. Данная доктрина является логическим «продолжением» санкции за допущенные нарушения» [2, с. 53].

При этом, хотелось бы подчеркнуть, что некоторые авторы крайне негативно относятся к концепции плодов отравленного дерева [5, с. 115].

Отдельной проблемой является использование в качестве доказательств результатов оперативно-розыскной деятельности. Федеральный закон «Об оперативно-розыскной деятельности» предусматривает возможность представления результатов ОРД органу дознания, следователю или в суд [12]. Однако для придания процессуального статуса доказательствам требуется их надлежащее процессуальное оформление.

Предметы и документы, полученные в результате ОРД, могут стать вещественными доказательствами только после проведения соответствующих следственных действий – осмотра, признания и приобщения к делу в качестве вещественных доказательств. Использование материалов ОРД без их процессуального закрепления является грубым нарушением, влекущим недопустимость.

Вопрос допустимости вещественных доказательств, полученных с нарушением процедуры, остается одним из наиболее актуальных и сложных в современном уголовном процессе. Баланс между необходимостью эффективного раскрытия преступлений и защитой прав личности требует тщательного соблюдения процессуальной формы при собирании доказательств.

Подводя итоги данной работы хочется отметить, что на сегодняшний день в российской уголовной правоприменительной практике сформировалась концепция, согласно которой существенные нарушения требований законодательства при получении определенных доказательств влекут за собой их недопустимость, при этом, критерии существенности определяются только лишь при рассмотрении конкретного уголовного дела. Определенным пробелом на сегодняшний день является отсутствие законодательного закрепления таких критериев с целью приведения к единообразию правоприменительной практики.