ПЕРЕВОД ПРАВОВЫХ РЕАЛИЙ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ: МЕЖЪЯЗЫКОВАЯ И МЕЖКУЛЬТУРНАЯ АСИММЕТРИЯ

Отношения между двумя языками характеризуются отсутствием однозначных соответствий между языковыми единицами, то есть асимметрией. Значительная степень асимметрии проявляется не только при сопоставлении языковых систем, но и при установлении соответствий между употреблениями этих единиц в речи [7, с. 4]. Межъязыковая асимметрия может обнаруживаться на разных уровнях языка. На лексическом уровне она выражается в несовпадении количества и содержания значений межъязыковых словарных эквивалентов. На грамматическом уровне типичным случаем является наличие морфологических форм в одном языке и их отсутствие в другом. Более сложной разновидностью грамматической асимметрии становятся различия в значениях одинаковых по форме единиц, например, различие функций имени прилагательного в русском и английском языках. На синтаксическом уровне асимметрия может быть обусловлена различными закономерностями построения функциональной перспективы высказывания. Изучение асимметрии приобретает особую значимость в переводоведении, поскольку именно несовпадение языковых знаков нередко становится причиной переводческих ошибок. Как отмечает В. Б. Кашкин, асимметричные отношения между знаками разных языков лежат в основе переводческой вариативности [3, с. 37]. При этом проблема межъязыковых несоответствий издавна вызывала интерес не только у исследователей, но и у переводчиков-практиков. Так, Афра Бен поднимала вопрос о межъязыковой асимметрии уже в предисловии к переводу «Разговора о множестве миров» Фонтенеля [6, с. 53–54]. Особую остроту данная проблема приобретает в тех случаях, когда художественный текст погружён в англо-американскую правовую среду. В подобных произведениях переводчик сталкивается с явлением юридической лакунарности. Для носителя английского языка такие обозначения, как Small Claims Court или Miranda warning, выступают как понятные культурные маркеры, тогда как для русскоязычного читателя они зачастую лишены необходимой смысловой глубины, поскольку соотносятся с чуждой ему процессуальной традицией. В этой точке и возникает межъязыковая асимметрия, которую С. Влахова и С. Флорин определяли как несовпадение объёма значений при внешней схожести единиц [1]. Однако применительно к праву данная асимметрия носит не только лексический, но и институциональный характер, поскольку за словом стоит определённая юридическая система. Проблема передачи правовых реалий напрямую связана с тем, как художественный текст моделирует реальность. В отличие от юридического документа, где термин стремится к максимальной однозначности, в прозе правовая лексика выполняет дополнительные функции: создаёт атмосферу, формирует социальный портрет персонажа, участвует в развитии сюжета. В связи с этим при переводе подобной лексики особенно важной становится не формальная точность, а функционально-стилистическая адекватность [4, с. 134]. Однако реализация этого принципа осложняется тем, что русская правовая система не знает ряда институтов в их англо-американском понимании. Так, discovery нельзя полностью отождествить с привычными для русского права процедурами раскрытия материалов, а solicitor не сводится к общему русскому слову «адвокат», поскольку в английской правовой системе данная фигура обладает особыми полномочиями, отличающими её от barrister. Практика перевода показывает, что значительная часть ошибок связана именно с игнорированием межкультурного измерения. На ранних этапах освоения англо-американской прозы переводчики нередко прибегали к ложным аналогам: attorney general передавался как «генеральный прокурор», хотя в американском контексте данная должность ближе к министру юстиции, а court of appeals переводился как «апелляционный суд» без учёта его места в судебной иерархии. Как справедливо замечает Л. Л. Нелюбин, юридический термин в художественном тексте всегда оказывается шире своего словарного соответствия, поскольку сохраняет связь с прецедентом, доктриной и правовой традицией [5, с. 23].

Следует подчеркнуть, что асимметрия может быть не только отрицательной, то есть выражаться в отсутствии аналога, но и положительной, когда формальное соответствие существует, однако за ним стоит иное правовое содержание. Показательным примером является соотношение английского trial by jury и русского словосочетания «суд присяжных». На первый взгляд данные единицы представляются эквивалентными, однако функции присяжных в английской и российской правовых системах различаются. Следовательно, даже при наличии внешне близкого аналога переводчик не может исходить из полной эквивалентности понятий. Показательны в этом отношении современные романы юридического триллера (например, произведения Дж. Гришэма или М. Коннелли). Анализ опубликованных переводов последнего десятилетия свидетельствует о двух тенденциях. Первая – гипертрофированное использование калькирования («предварительное слушание по делу о залоге» вместо лаконичного bail hearing), что нарушает ритм прозы. Вторая – нарочитая бытовая адаптация, когда parole officer превращается в «надзирателя» (стирается специфика условно-досрочного освобождения). Ни тот, ни другой путь нельзя признать универсальным. Таким образом, межъязыковая и межкультурная асимметрия при переводе правовых реалий представляет собой не просто частную лингвистическую трудность, а одну из центральных задач художественного перевода. Переводчик должен различать ситуации, в которых реалия несёт главным образом номинативную нагрузку и может быть кратко пояснена, и случаи, когда она участвует в создании национального образа мышления персонажа, формирует социальный фон или мотивирует развитие сюжета. Во втором случае, по справедливому замечанию Н. К. Гарбовского, наиболее продуктивным оказывается микрокомментарий, органично встроенный в синтаксис повествования [2, с. 333]. Именно такой подход позволяет сохранить культурную специфику оригинала и вместе с тем обеспечить понятность текста для читателя перевода.

Заключение. Итак, перевод правовых реалий в художественном тексте осуществляется в условиях двойной асимметрии — межъязыковой и межкультурной. Специфика данной проблемы определяется тем, что правовая единица является не только языковым знаком, но и носителем институционального, исторического и культурного содержания. В художественном тексте правовая реалия выполняет целый комплекс функций, поэтому её перевод требует не механического подбора словарного эквивалента, а интерпретации в рамках иной правовой картины мира. Адекватная передача таких единиц возможна лишь при сочетании лингвистической точности, правовой осведомлённости и культурной чувствительности переводчика.