СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ ЛЕКСИКИ В ОРИГИНАЛЕ И ПЕРЕВОДЕ

COMPARATIVE ANALYSIS OF CRIMINALISTIC VOCABULARY IN THE ORIGINAL AND TRANSLATION

Kodorova Victoria Sergeevna

Student, Arzamas branch of the National Research University, Russia, Arzamas

Анализируя сегодня корпус переводных юридических текстов, мы обнаруживаем устойчивую закономерность: криминалистическая лексика ведёт себя иначе, чем смежные пласты правовой терминологии. Там, где гражданско-правовой термин допускает относительно точный эквивалент хотя бы в силу общей романо-германской традиции кодификации, криминалистический термин нередко оказывается привязан к конкретной процессуальной системе, к следственной практике, к институциональной логике, которая в другом языке устроена принципиально иначе. Именно эта привязанность делает криминалистическую лексику особым объектом сопоставительного исследования — предметом, в котором языковая асимметрия отражает асимметрию правовых культур.

Криминалистика как дисциплина сложилась на стыке права, естественных наук и следственной практики, и её терминология унаследовала эту гибридность. Термины типа «forensic evidence», «chain of custody», «crime scene investigation» принадлежат одновременно нескольким регистрам: они функционируют в процессуальных документах, в экспертных заключениях, в судебных прениях и — что существенно для переводчика — в массовой культуре, где детективный жанр создаёт собственный, нередко упрощённый вариант той же лексики [12, c. 331]. Русская криминалистическая терминология формировалась в иных условиях: советская следственная школа, опиравшаяся на труды Р. С. Белкина [1, c. 408], выработала собственную систему понятий, которая лишь частично пересекается с англосаксонской. Там, где английский оперирует единым термином «forensic science», русский разграничивает криминалистику, судебную экспертизу и судебную медицину — три самостоятельные дисциплины с разными институциональными историями.

Любопытным поворотом здесь становится судьба термина «chain of custody» — одного из ключевых понятий англо-американского доказательственного права. Дословно это «цепочка хранения», однако в русской процессуальной традиции понятие, обозначающее непрерывность документирования вещественного доказательства от момента изъятия до судебного заседания, долгое время существовало без единого терминологического оформления. В переводческой практике встречаются варианты «цепочка хранения доказательств», «порядок хранения вещественных доказательств», «протокол передачи улик» — каждый из них схватывает один аспект оригинала, упуская другие [4, c. 384]. 

Показательно, что в российских процессуальных документах функцию этого понятия выполняет целый комплекс норм УПК РФ (ст. 81–82), рассредоточенных по разным статьям, — т.е. то, что в английском сжато в один термин, в русском развёрнуто в процедуру. Переводчик, выбирающий один из описательных вариантов, неизбежно либо сужает, либо расширяет исходный смысл.

Стратегии перевода криминалистических терминов в целом укладываются в классификацию, предложенную В. Н. Комиссаровым [3, c. 253], однако распределение между стратегиями здесь специфично. Транскрипция применяется редко — криминалистика менее склонна к заимствованиям, чем, скажем, финансовое право, где «дефолт» или «овердрафт» прижились без сопротивления. Калькирование работает там, где понятийные структуры двух языков совпадают: «fingerprint» → «отпечаток пальца»,  «ballistic expertise» → «баллистическая экспертиза». Описательный перевод — самый частотный приём в зонах лакунарности: «plea bargaining» передаётся как «досудебное соглашение о сотрудничестве», хотя российский институт, введённый в УПК РФ в 2009 году, содержательно отличается от американского «plea bargaining» по объёму процессуальных гарантий и условиям заключения соглашения [2, c. 408].  . Функциональный аналог — наиболее рискованная стратегия: переводчик подставляет термин принимающей правовой системы, который выполняет схожую функцию, но несёт иную институциональную нагрузку. Так, «coroner»  нередко передаётся как «судмедэксперт» или «следователь», хотя коронер в англосаксонской системе — самостоятельная процессуальная фигура, совмещающая функции, которые в российской практике распределены между несколькими должностными лицами [6, c. 48–53].  .

Масштаб этих расхождений становится особенно заметен при работе с детективной прозой — жанром, где криминалистическая лексика функционирует в условиях двойного давления: с одной стороны, текст обязан сохранять достоверность специального дискурса, с другой — оставаться читаемым для массовой аудитории. Хорошо известно, что переводы романов Патриции Корнуэлл о судмедэксперте Кей Скарпетта стали своего рода полигоном для выработки русскоязычных эквивалентов судебно-медицинской терминологии: переводчики вынуждены были решать, как передавать «trace evidence» («микроследы» или «следы-наложения»?), «manner of death» в противопоставлении «cause of death» («род смерти» и «причина смерти» — пара, существующая в русской судебной медицине, но не всегда совпадающая по объёму с английской) самостоятельная процессуальная фигура, совмещающая функции, которые в российской практике распределены между несколькими должностными лицами [7, с. 384]. Именно в таких текстах асимметрия терминологических систем проявляется наиболее зримо — через вынужденные переводческие решения, каждое из которых фиксирует точку несовпадения двух правовых картин мира.

Если смотреть на ту же проблему в горизонте не отдельного текста, а переводческой традиции в целом, картина меняется. То, что в одном переводе выглядит как вынужденная импровизация, в масштабе десятилетий превращается в терминологическую норму — или, напротив, в устойчивую ошибку, тиражируемую от текста к тексту. Термин «suspect» в ранних советских переводах детективной литературы передавался преимущественно как «подозреваемый» — что формально верно, однако в российском уголовном процессе «подозреваемый» — строгий процессуальный статус, возникающий только после возбуждения уголовного дела и применения меры пресечения (ст. 46 УПК РФ) самостоятельная процессуальная фигура, совмещающая функции, которые в российской практике распределены между несколькими должностными лицами [10, c. 320].  . В английском тексте «suspect» — любое лицо, на которое пало подозрение, вне зависимости от процессуальной стадии. Переводческая традиция, закрепив один вариант, одновременно закрепила и смысловой сдвиг, который рядовой читатель не замечает, а юрист — замечает немедленно.

Сопоставление криминалистических терминосистем двух языков в конечном счёте упирается в вопрос о природе самого юридического термина. В классическом терминоведении, опирающемся на работы Д. С. Лотте [10, c. 320].,термин определяется через однозначность, системность и независимость от контекста. Криминалистическая лексика выполняет эти требования лишь внутри одной правовой системы — пересекая языковую границу, термин неизбежно попадает в зону, где его системные связи устроены по-другому. Именно поэтому сопоставительный анализ криминалистической лексики — это всегда одновременно анализ двух институциональных логик, двух способов организовывать следствие, суд и экспертизу. Язык здесь фиксирует не просто понятие, а целую процедуру — и переводчик, передающий термин, всякий раз решает, что важнее сохранить: форму понятия или его процессуальное содержание.

Возвращаясь к исходному наблюдению о природе криминалистического термина, стоит зафиксировать одно обстоятельство, которое обнаруживается только при достаточно длительном взгляде на переводческую практику в этой области. Терминологические расхождения между английской и русской криминалистическими системами со временем сокращаются — однако сокращаются неравномерно. Там, где правовые системы сближаются институционально (международное уголовное право, транснациональные расследования, деятельность Интерпола), терминология выравнивается быстро, нередко через прямое заимствование [8, c. 769]. Там, где институциональная логика остаётся различной — состязательность против инквизиционности, прецедент против кодекса, — терминологический разрыв воспроизводится в каждом новом переводе, сколько бы словарей ни было составлено. Язык в таких случаях оказывается точным индикатором: пока термин требует описательного перевода, соответствующий институт ещё не пересёк языковую границу.