СУДЕБНАЯ СИСТЕМА СССР В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

Период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.) ознаменовался существенными изменениями в функционировании советской государственности и правовой системы. В условиях тотальной мобилизации ресурсов и чрезвычайного правового режима существенно усилилась зависимость права и судебной власти от задач государственного управления и обеспечения обороны страны. Судебные органы в значительной мере использовались не только для отправления правосудия, но и как механизм поддержания дисциплины и социальной стабильности в тылу. Как отмечается в исследованиях, советское руководство придавало судам прежде всего значение инструмента обеспечения управляемости и порядка, что сопровождалось расширением репрессивных практик и их распространением за пределы исключительно политической сферы [3, с. 549].

В условиях введения военного положения обеспечивается защита государства, поддержание общественного порядка и гарантирование государственной безопасности. На территориях, где оно объявлено, полномочия в сфере обороны и правопорядка передаются военным советам или высшему командованию. Эти органы наделяются расширенными правами, включая привлечение граждан к трудовой повинности, реквизицию транспортных средств и иного имущества для оборонных нужд, регулирование деятельности предприятий и торговых организаций, ограничение передвижения населения, установление комендантского часа, проведение обысков, задержание подозрительных лиц и высылку граждан, признанных социально опасными [7, с. 213 – 215].

Создание Государственного комитета обороны (ГКО) 30 июня 1941 г. привело к концентрации ключевых управленческих полномочий в руках узкого круга партийно-государственных руководителей. Это сопровождалось объективным сокращением деятельности обычных конституционных институтов и переходом к режиму управления на основе чрезвычайных решений, характерных для условий тотальной войны. В таких обстоятельствах судебная система стала функционировать преимущественно как часть общего механизма военного управления, выполняя в первую очередь задачи поддержания дисциплины, обеспечения обороны и внутренней мобилизации, что соответствовало логике времени и вызовам, стоявшим перед государством [3, c. 549–551].

До начала Великой Отечественной войны судебная система Советского Союза и союзных республик имела трёхзвенную структуру: Верховный Суд, областные суды и народные суды. Верховный Суд СССР выступал высшим судебным органом страны, обеспечивая единообразие правоприменения и надзор за нижестоящими судами. В БССР, как и в других республиках, действовала собственная система судов, включающая Верховный Суд БССР, областные и народные суды [5, с. 15].

Существовали и специализированные органы – военные трибуналы, железнодорожные и водные суды, которые входили в общесоюзную систему юстиции. Несмотря на формальное провозглашение принципов независимости и социалистической законности, на практике судебная власть находилась под постоянным контролем партийных структур и органов прокуратуры [5, с. 15].

Начало войны 22 июня 1941 г. ознаменовалось введением военного положения в приграничных районах и передачей части полномочий органов власти военным советам фронтов и армий [5, с. 15]. С этого момента ведущую роль в системе правосудия заняли военные трибуналы, созданные в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. [3, с. 556]. Они получили чрезвычайные полномочия: рассматривали дела о государственных преступлениях, дезертирстве, мародёрстве, убийствах, самовольных отлучках, а также о хранении оружия. Приговоры этих органов не подлежали кассационному обжалованию и могли быть изменены лишь в порядке надзора, что фактически лишало подсудимых права на защиту [8, с. 75 – 78].

Согласно исследованию, структура трибуналов включала четыре уровня: при фронтах и округах, при армиях, при корпусах и соединениях, а также при транспортных магистралях. Позднее были учреждены трибуналы при войсках НКВД и военно-полевые суды, действовавшие в условиях боевых действий. Их приговоры часто утверждались не судебными коллегиями, а командирами соединений или армий, что, по мнению А. Кодинцева, являлось грубым нарушением принципа единого и равного суда [3, с. 556].

Военные трибуналы стали ключевым элементом системы государственного принуждения. Они обеспечивали «скорое правосудие», призванное поддерживать дисциплину и страх. Однако с юридической точки зрения их деятельность носила антиконституционный характер, так как учреждалась в обход Закона о судоустройстве СССР 1938 г. [3, с. 558].

Особую роль в годы войны играли квазисудебные органы – Особое совещание при НКВД (ОСО) и военные трибуналы войск НКВД. Формально они не входили в судебную систему, но фактически выполняли функции правосудия. Их решения были окончательными и не подлежали обжалованию [3, с. 583 – 584].

ОСО при НКВД имело право назначать административные наказания, а с 1941 года – выносить приговоры по делам о контрреволюционных преступлениях, вплоть до смертной казни. Процедуры были упрощёнными: дело рассматривалось без участия обвиняемого, по материалам следствия. Аналогичным образом действовали военные трибуналы войск НКВД, чьи решения зачастую основывались на «рекомендациях» наркома внутренних дел и одобрении Политбюро [3, с. 584 – 585].

Приказ НКВД и Прокуратуры СССР от 10 октября 1939 г. устанавливал порядок пересмотра решений бывших «троек» и регулировал взаимодействие двух ведомств. Его основная суть заключалась в том, что прокуратура получала право проверять законность и обоснованность приговоров троек, а НКВД был обязан рассматривать протесты прокуроров и, при подтверждении нарушений, ходатайствовать перед Особым совещанием о смягчении наказания. Тем самым документ вводил систему взаимного надзора и делал решения более контролируемыми: если прокурор устанавливал, что тройка назначила чрезмерно суровое наказание, начальник НКВД или УНКВД должен был направить ходатайство о снижении срока в Особое совещание, а при несогласии с протестом прокурора НКВД обязан был составить мотивированное постановление, после чего прокурор мог обжаловать его в Прокуратуре СССР, которая имела право вынести протест в Особое совещание [1, с. 601 – 603].

Таким образом, в условиях военного времени судебная система СССР функционировала в тесной взаимосвязи с органами государственной безопасности, что существенно ограничивало реализацию конституционных принципов независимости суда. Закреплённые в Конституции СССР 1936 г. положения о самостоятельности судебной власти (ст. 103, 112) в значительной мере носили декларативный характер и на практике реализовывались непоследовательно [4, с. 36]. Судебная практика приобрела репрессивный, террористический характер, что подтверждается статистикой: только в первые шесть месяцев войны было осуждено 90 322 военнослужащих, из них 31 327 – к расстрелу [3, с. 613].

Параллельно с трибуналами в тыловых районах продолжали функционировать общие суды – народные и областные. Их компетенция ограничивалась гражданскими делами и правонарушениями, не затрагивавшими военные интересы. Однако даже здесь приоритетом стало обеспечение трудовой дисциплины. Наиболее распространёнными делами были прогулы, самовольный уход с предприятий, уклонение от трудовой мобилизации [3, с. 564 – 565].

Процессы проводились в ускоренном порядке, часто без предварительного следствия. Массовость репрессий достигла огромных масштабов: по данным С. А. Папкова, в 1941–1945 гг. за нарушение трудовой дисциплины осуждены более восьми миллионов граждан [3, с. 566].

Серьёзную проблему представляла нехватка кадров: большинство мужчин-судей ушли на фронт, их заменяли женщины, зачастую без достаточной подготовки. Это привело к формализму и снижению качества решений. Несмотря на это, Верховный Суд СССР и Наркомюст продолжали направлять методические указания, пытаясь сохранить единообразие практики [3, с. 569].

В районах, захваченных противником, судебная система приобрела специфические формы. В Генеральном округе Беларусь немецкая администрация создала сеть местных судов – мировых и окружных, опиравшихся на элементы прежнего законодательства БССР и германские директивы [2, с. 6]. Эти суды рассматривали гражданские и уголовные дела, обеспечивая контроль над населением и легитимность оккупационного режима [7, с. 16].

Немцы разрешили создание местных институтов адвокатуры – «Беларускі адвакат» и «Беларускі прайны дарадчык [2, с. 11], деятельность которых находилась под строгим контролем комиссаров. В рамках этих структур адвокатская практика допускалась лишь для лиц, отвечавших требованиям профессиональной подготовки, личной надёжности и политической лояльности. Их работа была жёстко регламентирована оккупационными органами: адвокаты должны были постоянно проживать в данной местности, иметь специально оборудованное помещение с официальными вывесками на немецком и белорусском языках, соблюдать предписанные правила профессионального поведения и подчиняться надзору генерального комиссара, который мог применять меры воздействия– от предупреждения и выговора до штрафов и лишения лицензии [2, с. 11].

Параллельно на оккупированных территориях действовали партизанские суды и трибуналы, созданные подпольными партийными органами [5, с. 15 – 16]. Они рассматривали дела об измене Родине, мародёрстве, неисполнении приказов. Приговоры утверждались командирами бригад и соединений. Основной их целью было укрепление дисциплины и воспитание преданности Отечеству [5, с. 16].

Органы юстиции – Верховный Суд СССР, Наркомюст и Прокуратура – в годы войны выполняли в основном функции надзора и нормотворчества. Из-за пробелов в законодательстве они фактически заменяли законодателя: определяли составы преступлений, порядок следствия, подсудность дел [3, с. 573].

Особое внимание уделялось надзору за судами, борьбе с хищениями и дисциплинарными нарушениями, восстановлению судов в освобождённых районах. Наркомюст пытался ограничить наиболее жёсткие предписания, например, разделяя измену Родине и малозначительные деяния, защищая несовершеннолетних от уголовного преследования. Однако эти меры имели эпизодический характер и не могли противостоять общей репрессивной политике [3, с. 573 – 574].

Приказ НКО СССР № 199 (15 февраля 1944 г.) устанавливал строгие правила сохранения военной тайны в печати Красной армии, определяя полный перечень сведений, которые категорически запрещалось публиковать в открытых источниках. Документ требовал от редакторов и цензоров максимальной бдительности: каждый материал должен был проверяться с точки зрения возможного разглашения сведений о составе, дислокации, действиях, боеспособности и снабжении войск. Подчёркивалось, что запрещено не только прямое раскрытие фактов, но и любые косвенные намёки, цифры, сопоставления или детали, которые могли бы помочь противнику установить реальные данные [6, с. 3-5].

Нарушение приказа влекло ответственность по законам военного времени. Приказ запрещал публиковать любые сведения об организации, численности и вооружении соединений (ст. 5), любые данные, даже косвенно позволяющие определить дислокацию войск (ст. 17), информацию о подготовке, ходе или предполагаемом плане боевых операций (ст. 28), любые цифры и данные о боевых потерях армии (ст. 47), а также любые сведения о разработке, поступлении или модернизации новой боевой техники (ст. 59). Всего запрет включал десятки категорий: сведения о предстоящих перемещениях, составе командования, снабжении, работе транспорта и связи, состоянии дисциплины, деятельности партизан, оборонных укреплениях и промышленности, что делало приказ комплексным механизмом защиты секретной информации [7, с. 214].

После освобождения территории БССР в 1944 году началось восстановление советской судебной системы. Были возобновлены народные, областные суды и Верховный Суд республики [5, с. 16]. Верховный Совет БССР утвердил бюджет на содержание судов, что свидетельствовало о возвращении к мирной модели управления [5, с. 16]. Основными задачами судов послевоенного периода стали наказание немецко-фашистских преступников и их пособников, восстановление законности и рассмотрение дел о хищениях, нарушениях трудовой дисциплины, имущественных и жилищных спорах. Судебная власть вновь приобрела функции воспитания и правового просвещения населения [5, с. 16].

Судебная система СССР в годы Великой Отечественной войны прошла путь от формально конституционного института к элементу государственной машины террора и мобилизации. Военные трибуналы, квазисудебные органы НКВД и общие суды действовали под прямым контролем партийно-государственного аппарата, обеспечивая выполнение задач фронта и тыла.

В партизанских зонах судебные структуры приобретали различные формы, например – подпольных трибуналов, но все они служили одной цели: поддержанию власти и порядка в условиях войны.

Несмотря на отдельные попытки прокуратуры и Наркомюста ограничить произвол, общая тенденция заключалась в подчинении права политической целесообразности. В результате судебная система стала частью тоталитарного механизма, обеспечившего мобилизацию общества, но ценой массовых нарушений законности и прав человека.

Как справедливо отмечается в итогах исследований, победа над врагом сопровождалась деградацией правовой культуры и институциональной независимости суда [5, с. 16]. В послевоенные годы именно опыт судебной практики военного времени стал основанием для дальнейших реформ советской юстиции и постепенного восстановления принципов социалистической законности.