КОНСТРУКТИВИСТСКИЙ ПОДХОД К ИЗУЧЕНИЮ СУБЪЕКТИВНОГО ОПЫТА УЧАСТНИКОВ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ

Современные социологические и политологические теории войны, как правило, оперируют макроуровнем. Карл фон Клаузевиц в трактате «О войне» определял войну как продолжение политики иными средствами, подчёркивая её инструментальный характер и связь с государственным интересом [6, с. 4]. В рамках данной модели война ведётся суверенными государствами с помощью профессиональных армий, а её цели, масштаб и интенсивность определяются политической целесообразностью. Клаузевиц ввёл триаду «народ, армия, правительство», указав, что война не может быть сведена к действиям одной лишь армии. Однако его интересовали прежде всего стратегия и структура, субъективный опыт рядового участника боевых действий оставался «за скобками».

Мэри Калдор разработала концепцию «новых войн», которая фиксирует распад государственной монополии на легитимное насилие, появление негосударственных акторов и изменение экономики конфликтов [5, с. 43]. Она показывает, что войны конца XX – начала XXI в. уже не укладываются в суть клаузевицевской схемы. Прежде всего это выражается в том, что участниками конфликтов становятся не только регулярные армии, но и полевые командиры, частные военные компании, террористические ячейки, криминальные группировки. Цели войны существенно смещаются: вместо геополитических интересов на первый план выходят политика идентичности, этнические чистки и контроль над ресурсами. Экономика конфликтов переходит от государственного финансирования к хищническим, частным формам: торговле наркотиками, контрабанде оружия, «налогообложению» гуманитарной помощи. Эти подходы необходимы для понимания структурных сдвигов в природе вооружённых конфликтов, однако они также оставляют «за скобками» центральный вопрос о том, как войну переживает и осмысляет конкретный отдельно взятый человек.

Макросоциологические объяснения вооруженных конфликтов очерчивают общую структуру противоборства, однако не позволяют ответить на вопрос, почему участники одного и того же события конструируют принципиально несхожие нарративы: трактуют войну как рутинный труд, как травму и утрату или как миссию и служение. Фиксация этого расхождения требует смены исследовательской оптики — перехода от установления фактической канвы событий к анализу способов их осмысления действующими субъектами. В фокусе внимания оказывается то, как ветеран выстраивает объяснительную рамку собственного участия в войне: определяет мотивы своего присутствия, проводит границы между «своими» и «чужими» и конструирует актуальную самоидентификацию.

Восполнить данную «лакуну» призван конструктивистский подход, берущий своё начало в работах Эдмунда Гуссерля, Альфреда Шюца и Питера Бергера с Томасом Лукманом. Ученые предлагают «линзу», пригодную для изучения опыта ветеранов на «микроуровне». Шюц, основоположник феноменологической социологии, ввёл понятие «жизненного мира» – мира повседневности, который человек воспринимает как само собой разумеющийся и который является миром «высшей реальности», где выстраиваются все остальные «миры» человеческой жизни [4, с. 19]. Этот мир структурирован типизациями – упрощёнными, обобщёнными образами людей, событий и явлений, которые позволяют быстро ориентироваться в социальной реальности, не затрачивая время на повторное осмысление каждого нового фрагмента опыта [9]. Типизации основаны на «здесь и сейчас» воспринимающего, который всегда находится в определённой биографической ситуации. Шюц различает мотивы «потому что» и мотивы «для того чтобы»: первые отсылают к прошлым причинам действий, вторые – к будущим целям. Для анализа военного опыта это различение особенно важно: ветеран может объяснять своё участие ссылками на приказ или на желание защитить близких, и эти два типа объяснения не совпадают.

Бергер и Лукман, развивая идеи Шюца, показали, что социальная реальность не существует вне процессов её непрерывного конструирования в ходе человеческого взаимодействия и смыслопорождения. Ключевая роль здесь принадлежит языку: именно через язык повседневный опыт типизируется, упорядочивается и приобретает значение, становясь доступным для передачи другим [2]. Применительно к опыту войны это означает, что этот опыт не хранится в памяти как нетронутый слепок событий. Он постоянно пересобирается, заново осмысляется и обретает форму только в момент рассказывания. Таким образом, ветеран выстраивает нарратив: выбирает одни эпизоды, опускает другие, связывает их в сюжет, даёт оценки, наделяет персонажей чертами. Именно этот акт рассказывания и есть конструирование опыта.

Поль Рикёр, развивая нарративный подход, утверждал, что человек постигает себя через рассказ о себе, а идентичность постоянно пересобирается в процессе повествования. Он ввёл понятие трёх стадий мимесиса: префигурация, конфигурация и рефигурация [7]. В акте повествования ветеран производит смысловую сборку идентичности: интерпретация пережитого позволяет определить, кем он является сейчас. Идентификационные категории участника, свидетеля или профессионала формируются в процессе повествования. Развивая эту логику на российском материале, Е. Рождественская показывает, что биографический нарратив одновременно фиксирует и порождает идентичность рассказчика [8].

Из этого общего тезиса вытекают конкретные понятия, превращающие конструктивистскую рамку в работающий инструмент анализа. Легитимация фиксирует, как человек объясняет самому себе и другим, почему он оказался на войне. Типы легитимации могут быть разными: профессиональная, идеологическая, внешняя или смешанная. Тип легитимации, как показывает эмпирический анализ, тесно связан с социально-профессиональным статусом участника: кадровые военные тяготеют к профессиональной легитимации, добровольцы – к идеологической, срочники и мобилизованные – к внешней. Типизации показывают, какими словами ветеран наделяет врага, местных жителей, командиров и сослуживцев. Образ врага может быть нейтральным, идеологизированным или невыраженным. Эти типизации не случайны: они коррелируют с типом легитимации и с интенсивностью боевого контакта.

В рамках конструктивистского подхода немаловажное значение приобретает определение «мы-группа», которая выстраивается через совместное переживание смертельного риска. А. Шюц различал «Мы-группу» в ситуации лицом-к-лицу, где совместное переживание достигает максимальной интенсивности, и более опосредованные формы солидарности [1]. Для участников боевых действий «мы-группа» становится главным механизмом выживания и смыслообразования. Анализ того, как ветеран описывает эту общность, с кем себя идентифицирует и кому себя противопоставляет, позволяет выявить глубинные структуры его идентичности.

Ирвинг Гоффман в работе «Стигма» описал механизмы социального отвержения и стратегии управления «испорченной идентичностью». Стигма возникает тогда, когда некий атрибут человека воспринимается окружающими как «испорченный», «неполноценный» или «опасный» [3, с. 55]. Стигматизация ветерана реализуется в спектре социальных реакций, включающем открытое неодобрение, неявное отчуждение, героизацию и полное игнорирование. И. Гоффман выделял стратегии управления стигмой, в числе которых сокрытие и переопределение ситуации. В нарративах ветеранов эти стратегии обнаруживают себя в избегании разговоров о войне, замыкании в кругу сослуживцев или включении военного опыта в публичную идентичность.

Содержательно каждое из этих понятий фиксирует субъективные модусы символической переработки. Нарративное оформление идентичной боевой задачи варьируется в зависимости от способа рекрутирования, факта пребывания в плену, потерь среди сослуживцев или тылового характера службы. Высокая интенсивность боевого столкновения не предопределяет образ врага, поскольку решающим фактором здесь выступает тип легитимации. Травматический опыт, способен смещать самоидентификацию в сторону рефлексивной позиции свидетеля. Принадлежность к конкретному вооружённому конфликту не образует значимого дифференцирующего признака. Ветераны разных войн при совпадении интенсивности опыта и типа легитимации воспроизводят сходные нарративные паттерны, тогда как расхождения внутри одного конфликта могут носить радикальный характер.

Конструктивистский подход, таким образом, исходит из того, что реальность никогда не становится достоянием исследователя в непосредственном виде. Она предстаёт исключительно как результат преломления сквозь призму памяти, языка, социальных ожиданий и конкретной ситуации рассказывания.