ПРЕСТУПЛЕНИЯ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ДИПФЕЙКОВ (СТ. 159, 137, 128.1 УК РФ)

CRIMES INVOLVING THE USE OF DEEPFAKES (ARTICLES 159, 137, 128.1 OF THE CRIMINAL CODE OF THE RUSSIAN FEDERATION)

Rodygina Arina Romanovna

Student, Novosibirsk State University of Economics and Management "NINH", Russia, Novosibirsk

Morozov Maxim Valerievich

Scientific adviser, Candidate of Legal Sciences, Associate Professor, Novosibirsk State University of Economics and Management "NINH", Russia, Novosibirsk

Аннотация. Цель – провести уголовно-правовой анализ мошенничества, нарушения неприкосновенности частной жизни и клеветы применительно к преступлениям, совершаемым с применением технологии глубокого синтеза (дипфейк). Методы – формально-юридический и сравнительно-правовой анализ, контент-анализ судебной практики, системное толкование норм УК РФ. Результат – установлено, что действующие нормы уголовного закона в целом позволяют квалифицировать дипфейк-преступления, однако выявлены конкуренция составов, затруднения при доказывании умысла и отсутствие специального квалифицирующего признака. Выводы – введение в ст. 159, 137 и 128.1 УК РФ квалифицирующего признака «с использованием технологии дипфейк» признаётся оптимальным законодательным решением, самостоятельная криминализация создания дипфейка как такового нецелесообразна ввиду амбивалентности технологии.

Abstract. Background – the article examines criminal law aspects of deepfake-related offenses under Articles 159, 137 and 128.1 of the Criminal Code of the Russian Federation. Methods – formal-legal and comparative analysis, content analysis of judicial practice, systemic interpretation of criminal law norms. Result – current criminal law provisions generally cover deepfake-enabled crimes, however, norm competition, intent-proving difficulties and the absence of a specific qualifying feature are identified. Conclusion – introducing a qualifying feature "committed using deepfake technology" into Articles 159, 137 and 128.1 of the Criminal Code is recommended, independent criminalization of deepfake creation per se is inadvisable given the technology's ambivalence.

Ключевые слова: дипфейк, мошенничество, неприкосновенность частной жизни, клевета, искусственный интеллект, квалифицирующий признак, уголовная ответственность.

Keywords: deepfake, fraud, privacy violation, defamation, artificial intelligence, qualifying feature, criminal liability.

Технология глубокого синтеза – дипфейк – за несколько лет прошла путь от узкоспециализированного инструмента кинематографистов до явления, доступного владельцу обычного смартфона. Алгоритмы генеративно-состязательных нейросетей воспроизводят голос и внешность конкретного человека с точностью, при которой профессиональный эксперт без специального программного обеспечения нередко оказывается бессилен. М. А. Ефремова в своем исследовании отмечает, что «за 2023 год в сети появилось втрое больше видеодипфейков, чем годом ранее, тогда как голосовых подделок стало больше сразу в восемь раз» [1]. Цифры не оставляют сомнений: речь идёт не о лабораторной гипотезе, а о нарастающей волне.

Стремительный рост числа инцидентов застал правовую систему врасплох. Российское уголовное законодательство по-прежнему не содержит легального определения дипфейка, хотя Генеральная прокуратура ещё в 2022 году ввела отдельную строку статистического учёта – «с использованием технологии дипфейк» (п. 049 приказа № 746 от 09.12.2022). Судьи и следователи, работая в условиях нормативного вакуума, вынуждены подбирать подходящие составы из числа действующих. Выбор чаще всего падает на три из них – мошенничество (ст. 159 УК РФ), нарушение неприкосновенности частной жизни (ст. 137 УК РФ) и клевету (ст. 128.1 УК РФ). Насколько эти конструкции справляются с задачей – вопрос, требующий развёрнутого ответа.

Настоящая статья ставит целью оценить пригодность перечисленных норм для квалификации дипфейк-преступлений, выявить пробелы в регулировании и сформулировать предложения по их устранению. Объём отечественной судебной практики по теме пока невелик, поэтому анализ строится на сочетании доктринальных позиций, имеющихся прецедентов и зарубежного опыта.

Прежде чем перейти к уголовно-правовому анализу, стоит обозначить исходный тезис. Дипфейк как технология – явление амбивалентное. В 2020 году с согласия наследников актёра Леонида Куравлёва его голос и образ были воссозданы для рекламы Сбербанка [1]. Школьный урок географии с синтезированным видеообращением знаменитого путешественника – тоже дипфейк. Ровно поэтому общественная опасность кроется не в технологии как таковой, а в умысле того, кто её использует, и в наступивших последствиях. Отправная точка для любого уголовно-правового суждения – именно она.

Среди всех форм противоправного применения синтетических технологий мошенничество занимает особое место: ущерб здесь материализуется быстро и измеряется в конкретных суммах. В августе 2019 года злоумышленник воспроизвёл голос руководителя головной компании и убедил рядового сотрудника перевести более двухсот тысяч долларов США фиктивному поставщику [2]. В декабре 2023 года концертный директор певца Александра Буйнова провёл двое суток в переписке с мошенником, использовавшим синтезированный образ артиста в Telegram, целью хищения служила сумма в десять тысяч долларов [3]. Оба случая демонстрируют главное свойство дипфейк-мошенничества – обман строится на доверии к конкретному, лично знакомому человеку, а не к анонимному звонящему.

По мнению профессора Л.В. Головко, мошенничество остаётся мошенничеством вне зависимости от технического инструментария обмана – «устное слово, телефонный звонок или сфабрикованное видео одинаково охватываются диспозицией ст. 159 УК РФ» [4]. Более того, доказать факт использования синтетического видео порой проще, чем подтвердить устно произнесённые слова. Аргумент убедителен, и с ним сложно спорить в части теоретической применимости нормы.

Иначе смотрит на проблему М.М. Долгиева, полагающая, что применение дипфейка влечёт качественное изменение общественной опасности деяния и потому заслуживает самостоятельного отражения в квалифицирующем признаке [5]. Искусно изготовленное синтетическое видео с изображением знакомого человека устраняет ту настороженность, которую вызывает анонимный звонок, – жертва верит не абстрактному голосу, а конкретному лицу, которому доверяет. Степень доверия принципиально иная, а значит, и вероятность причинения крупного ущерба заметно выше. Пройдёт немного времени, и дипфейк-мошенничество вытеснит традиционные телефонные схемы – к этому сдвигу правовая система должна быть готова заранее.

Разграничение с составом ст. 159.6 УК РФ проходит по наличию либо отсутствию вмешательства в компьютерную информацию. Если злоумышленник не только воспроизводит синтетический образ в переписке, но и модифицирует данные в информационных системах – применяется специальная норма. Без такого вмешательства квалификация остаётся в рамках общего состава мошенничества.

Конституционный Суд Российской Федерации в Определении № 248-О от 09.06.2005 раскрыл содержание права на неприкосновенность частной жизни через категорию контроля над информацией о себе: человеку гарантируется возможность препятствовать разглашению сведений личного и интимного характера. Применительно к дипфейку сразу же встаёт практически важный вопрос – охватывает ли ст. 137 УК РФ случаи, когда исходный материал для создания синтетического изображения был получен из открытых источников?

А.К. Жарова предлагает разграничивать две принципиально различные ситуации [6]. Первая – исходные данные получены с нарушением закона: ответственность по ст. 137 наступает безусловно. Вторая – материал общедоступен: создание синтетического произведения само по себе правонарушением не является, если только не будет доказан прямой умысел на распространение сведений, составляющих личную или семейную тайну. Разграничение логически последовательное, хотя практически вопрос об умысле по-прежнему остаётся труднодоказуемым – особенно когда автор дипфейка действует анонимно через зарубежные платформы.

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 25.12.2018 № 46 трактует «собирание» сведений о частной жизни расширительно: в том числе путём фотосъёмки и видеозаписи. Под это толкование попадает и дипфейк порнографического характера с участием конкретного реального человека, созданный без его согласия, – вне зависимости от источника исходных материалов. Наглядный пример из американской практики: «в 2021 году мать создала поддельные обнажённые изображения участниц школьной группы поддержки и разослала их потерпевшим и тренеру команды» [7]. В российских реалиях квалификация производилась бы по совокупности ст. 137 и ст. 242 УК РФ – притом вопрос об умысле здесь решается однозначно: целенаправленное создание подобного контента само по себе исключает добросовестное заблуждение.

Практически значимым ориентиром служит Определение Восьмого кассационного суда общей юрисдикции от 11.07.2023 № 88-14506/2023 по делу № 2-4240/2022. Суд рассматривал спор об увольнении, основанием для которого послужили видеозаписи с нецензурными высказываниями сотрудника. Работник настаивал на монтаже. Кассационная инстанция признала, что отредактированный материал мог не отражать реальных действий, и направила дело на новое рассмотрение. Прецедент пока единичный – но он фиксирует готовность судебной системы воспринимать факт возможной синтетической фальсификации как самостоятельное обстоятельство, влекущее правовые последствия.

Клевета – распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство, – органически сопрягается с природой дипфейка: последний по своей сути и есть инструмент конструирования заведомой лжи, облачённой в максимально достоверную форму. Квалифицирующий признак ч. 2 ст. 128.1 УК РФ – использование средств массовой информации или информационно-телекоммуникационных сетей – охватывает большинство реальных случаев, поскольку синтетический контент распространяется именно через интернет-платформы.

Апелляционное постановление Юрьев-Польского районного суда Владимирской области от 22.08.2023 по делу № 10-4/2023 зафиксировало, что суды признают квалификацию по ч. 2 ст. 128.1 УК РФ корректной при распространении дезинформации с применением технологии синтеза изображений. Заведомость при использовании дипфейка устанавливается без труда: целенаправленное создание синтетического контента исключает добросовестное заблуждение по определению – виновный знает, что производит фальсификат, поскольку сам его изготавливает.

Отдельного внимания заслуживает сатирический дипфейк. Технология активно применяется в жанре политической пародии – и здесь конституционное право на свободу выражения мнения вступает в прямое столкновение с уголовной нормой. Выходом служит обязательная маркировка синтетического контента: автор, пометивший материал как дипфейк при действии в общественном интересе, должен исключаться из сферы уголовной ответственности. Именно эта логика заложена в китайском постановлении Администрации киберпространства от декабря 2022 года и прорабатывается в российском законопроекте, анонсированном председателем Комитета Государственной думы по информационной политике А. Хинштейном в конце 2023 года [6].

Анализ трёх составов обнажает несколько сквозных проблем, требующих законодательного решения.

Прежде всего – конкуренция норм. Распространение синтетического порнографического изображения с реальным человеком формально охватывается ст. 137, ст. 242 и ст. 128.1 УК РФ одновременно. Правила квалификации при идеальной совокупности применимы, однако единой методологии на уровне разъяснений Пленума не выработано, что порождает разнобой в практике.

Следующая проблема – доказывание умысла. В дипфейк-преступлениях умысел охватывает два звена: создание синтетического материала и его использование в противоправных целях. Когда эти звенья разделены между разными лицами – один изготавливает, другой применяет, – возникают вопросы о соучастии, прямого ответа на которые действующий закон применительно к технологическим инструментам не содержит.

Р.И. Дремлюга предлагал ввести самостоятельный состав – ст. 274.3 УК РФ, криминализирующую создание реалистичных поддельных аудиовизуальных материалов [8]. Против этой идеи выдвигается принципиальный довод: технология сама по себе не несёт общественной опасности. Запрет на создание дипфейка без учёта цели неизбежно поглощает правомерные сферы применения – кино, образование, рекламу с согласия изображаемых лиц. Криминализировать инструмент вместо умысла – ошибочный путь.

Более взвешенным представляется решение, поддерживаемое Е.А. Русскевичем, М.А. Ефремовой и М.М. Долгиевой: ввести в ст. 159, 128.1 и 137 УК РФ квалифицирующий признак «с использованием технологии дипфейк» [1, 5]. В составах, уже содержащих признак использования информационно-телекоммуникационных сетей, применение дипфейка целесообразно выделить как особо квалифицирующее обстоятельство. Принципиальное отличие от «обычного» интернет-мошенничества или интернет-клеветы – в качественно иной степени доверия жертвы к синтетическому контенту, а значит, в иной степени общественной опасности.

Одновременно Пленуму Верховного Суда РФ целесообразно дополнить постановление от 30.11.2017 № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» разъяснением следующего содержания: воспроизведение голоса или изображения другого лица с помощью технологий искусственного интеллекта признаётся разновидностью обмана в смысле ст. 159 УК РФ. Это позволит устранить нормативную неопределённость без ожидания законодательных изменений – быстро и в рамках действующей системы.

Технология глубокого синтеза не порождает принципиально новых мотивов преступного поведения. Корысть, месть и желание уничтожить чужую репутацию существуют столько же, сколько само уголовное право. Дипфейк лишь радикально повышает эффективность реализации этих умыслов, стирая границу между достоверным и сфабрикованным. Действующие нормы ст. 159, 137 и 128.1 УК РФ охватывают подавляющее большинство дипфейк-преступлений – но не отражают специфики технологии ни в части общественной опасности, ни в части объективной стороны.

Введение квалифицирующего признака «с использованием технологии дипфейк» в указанные статьи, дополнение разъяснений Пленума о порядке квалификации и доказывания умысла, выстраивание режима обязательной маркировки синтетического контента – взятые в совокупности, эти меры способны сформировать адекватный правовой ответ. По отдельности ни одна из них проблемы не решает. Правоприменитель нуждается в полноценном инструментарии уже сейчас.