НАУКА ПОЗИТИВНОГО ПРАВА ДЖОНА ОСТИНА: ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ЮРИДИЧЕСКОГО ПОЗИТИВИЗМА

THE SCIENCE OF POSITIVE LAW OF JOHN AUSTIN: THEORETICAL AND METHODOLOGICAL FOUNDATIONS OF LEGAL POSITIVISM

Tsaritova Victoria Georgievna

Master's Student, Faculty of Law, Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration (RANEPA), Lipetsk Branch, Russia, Lipetsk

Solovieva Victoria Viktorovna

Scientific supervisor, Doctor of Historical Sciences, Professor, Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration (RANEPA), Lipetsk Branch, Russia, Lipetsk

Формирование юриспруденции как самостоятельной научной дисциплины — длительный и сложный процесс, в котором особое место принадлежит английскому правоведу Джону Остину (1790–1859). Именно его по праву считают основоположником науки позитивного права, заложившим фундамент аналитической юриспруденции и юридического позитивизма [4]. Главный труд Остина «Определение области юриспруденции» (The Province of Jurisprudence Determined, 1832) стал эпохальным сочинением, определившим вектор развития правовой мысли на десятилетия вперед [3].

Актуальность обращения к наследию Остина обусловлена необходимостью осмысления методологических оснований юридической науки, поиска критериев научности правового знания и определения границ юриспруденции как самостоятельной дисциплины.

Цель настоящей статьи — выявить теоретико-методологические основания науки позитивного права Джона Остина, показать их роль в становлении юридического позитивизма и определить значение остинского наследия для современной юриспруденции.

В основе остинской науки позитивного права лежит знаменитая командная теория (command theory). Остин определял право как совокупность команд суверена, обращенных к подчиненным и обеспеченных санкциями. Это определение включает три ключевых элемента: команда, суверен и санкция.

Команда, по Остину, — это выраженное желание, чтобы некое лицо совершило или воздержалось от совершения определенного действия, подкрепленное угрозой причинения зла в случае неисполнения. Как он писал, «термин превосходства означает могущество: способность воздействовать на других злом или болью и принуждать их через страх перед этим злом сообразовывать свое поведение с чьими-либо желаниями» [3]. Команда отличается от простого пожелания или просьбы именно наличием санкции — реальной угрозы наказания.

Санкция, таким образом, выступает неотъемлемым признаком права. Остин не сводил санкцию только к уголовному наказанию — это любое неблагоприятное последствие, которое может постичь лицо за нарушение команды. Важно, что санкция должна быть реальной и действенной — только тогда команда порождает юридическую обязанность.

Центральное место в остинской теории занимает понятие суверена. Суверен — это лицо или группа лиц, которые: (1) являются объектом привычного повиновения со стороны большинства членов общества; (2) сами не привыкли повиноваться какому7878-либо иному земному superior [9]. Суверен может быть как единоличным (монарх), так и коллективным (парламент, собрание). Важно, что власть суверена не является безграничной в юридическом смысле — но ограничена она может быть только политически, а не юридически, поскольку суверен по определению является источником всякого позитивного права.

Во второй половине XIX и начале XX века остинский позитивизм стал доминирующим направлением английской юриспруденции. Его идеи восприняли такие авторы, как У. Маркби, Ш. Амос, Т.Э. Холланд, У. Хирн, Дж.У. Сэлмонд [3]. Влияние Остина распространилось и на Соединенные Штаты — его знали и использовали идеи О.У. Холмс и Дж.Ч. Грей [10].

Однако в XX веке учение Остина подверглось серьезной критике, наиболее значимой из которой стала критика Г.Л.А. Харта. Харт указал на несколько фундаментальных недостатков командной теории [9]. Во-первых, она не может объяснить разнообразие правовых норм: многие нормы не запрещают и не предписывают, а предоставляют полномочия (например, заключать договоры или составлять завещания). Во-вторых, понятие привычки повиновения не объясняет непрерывность правовой власти при смене суверена — привычка не может быть направлена на еще не существующего законодателя. В-третьих, в современном правовом государстве трудно идентифицировать единого суверена в остинском смысле — власть рассредоточена и ограничена конституционными нормами. В-четвертых, хартовский аргумент о «ситуации с грабителем»: угроза сама по себе не создает обязанности, отличие права от приказа вооруженного грабителя — в легитимности и нормативности.

Несмотря на эту критику, значение Остина для юридической науки остается непреходящим. Как отмечают Торбен Спаак и Патрисия Миндус, даже отвергая его конкретные решения, современная теория права продолжает работать в проблемном поле, очерченном Остином [8]. Вопросы о соотношении права и морали, о природе правовых обязанностей, о критериях юридической действительности — все это было поставлено именно им.

Обращение к трудам Остина сегодня важно не только для историков правовой мысли. В эпоху междисциплинарных исследований и методологического плюрализма, когда границы юридической науки вновь становятся предметом дискуссий, опыт Остина по концептуальному оформлению юриспруденции приобретает новую актуальность. Он напоминает нам о необходимости четкого определения предмета и метода юридической науки, о важности аналитической строгости и понятийной ясности, о ценности разграничения сущего и должного в правовых исследованиях.