ПРОБЕЛЫ И КОЛЛИЗИИ В РЕАЛИЗАЦИИ ПРОКУРОРОМ ПОЛНОМОЧИЙ В ГРАЖДАНСКОМ ПРОЦЕССЕ

Аннотация. Институт участия прокурора в гражданском судопроизводстве выступает важнейшей гарантией обеспечения законности и защиты прав граждан, однако действующее процессуальное законодательство содержит ряд пробелов и коллизий, существенно снижающих его эффективность. В статье анализируются две ключевые проблемы: конкуренция полномочий прокурора и органов опеки и попечительства при инициировании судебной защиты прав несовершеннолетних и отсутствие у прокурора законодательно закреплённого права на иск о защите чести, достоинства и деловой репутации ребёнка, в том числе при распространении порочащих сведений в сети Интернет. На основе анализа нормативных источников, судебной практики и позиций российских учёных-правоведов предлагаются конкретные изменения в Гражданский процессуальный кодекс РФ и Семейный кодекс РФ, направленные на устранение выявленных правовых дефектов.

Ключевые слова: Прокурор, гражданский процесс, пробелы законодательства, коллизии полномочий, органы опеки и попечительства, защита несовершеннолетних, честь и достоинство, кибербуллинг, сеть Интернет, правовая инициатива, процессуальное законодательство.

Вопросы обеспечения законности в гражданском судопроизводстве посредством участия прокурора не утрачивают своей актуальности, несмотря на многолетнюю историю развития соответствующего процессуального института. Современное состояние законодательства, регулирующего полномочия прокурора в гражданском процессе, характеризуется наличием внутренних несогласованностей и нормативных дефицитов, которые порождают противоречивую правоприменительную практику.

Прокурор как представитель публичной власти, осуществляющий контрольно-надзорные функции государства в гражданском процессе, наделён необходимыми полномочиями для реализации своих обязанностей. Нормативно-правовую основу его деятельности составляют Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (далее по тексту - «ГПК РФ»), в частности ст. 45, Федеральный закон «О прокуратуре Российской Федерации» от 17.01.1992 № 2202-1, а также Приказ Генеральной прокуратуры России от 11.01.2021 № 2 «Об обеспечении участия прокуроров в гражданском и административном судопроизводстве».

Цель настоящего исследования заключается в выявлении и анализе пробелов и коллизий, препятствующих эффективной реализации прокурором его полномочий, а также в формулировании конкретных правовых инициатив, направленных на их преодоление.

В рамках настоящего исследования автором поставлены две ключевые задачи, последовательное решение которых позволяет раскрыть заявленную тему и достичь обозначенной цели.

Первая из них заключается в необходимости всестороннего анализа проблемы конкуренции исковых полномочий прокурора и органов опеки и попечительства при обращении в суд для защиты прав несовершеннолетних. Данная проблема носит не только теоретический, но и сугубо прикладной характер, поскольку отсутствие законодательного разграничения оснований для инициирования судебного процесса каждым из названных органов создает правовую неопределенность, способную парализовать государственный механизм охраны детства. В ходе решения этой задачи предстоит установить природу коллизии, проанализировать её проявления в правоприменительной практике и, как итог, выработать конкретный механизм её разрешения посредством внесения изменений в Семейный кодекс Российской Федерации (далее по тексту - «СК РФ»).

Вторая задача сопряжена с исследованием процессуального пробела, выражающегося в отсутствии у прокурора законодательно закреплённого права на обращение в суд с иском о защите чести, достоинства и деловой репутации несовершеннолетнего. ГПК РФ, предоставляя прокурору право на иск в защиту прав граждан лишь в строго ограниченных случаях, обходит молчанием вопрос о возможности прокурора инициировать судебную защиту нематериальных благ ребёнка в ситуации, когда порочащие сведения распространяются как в офлайн-среде, так и в информационно-телекоммуникационных сетях, а его законные представители бездействуют. Отсутствие данной нормы оставляет обширную сферу общественных отношений вне зоны прокурорского надзора и эффективной судебной защиты, порождает правовой вакуум и требует доктринального осмысления. По результатам анализа указанной проблемы предстоит сформулировать соответствующее законодательное дополнение в ст. 45 ГПК РФ, которое ликвидирует существующий пробел и обеспечит полноценную защиту личных неимущественных прав несовершеннолетних.

Одним из наиболее заметных проявлений коллизионности правового регулирования выступает конкуренция полномочий прокурора и органов опеки и попечительства при инициировании судебного разбирательства в защиту прав несовершеннолетних.

В соответствии со ст. 45 ГПК РФ прокурор вправе обратиться в суд с заявлением в защиту прав, свобод и законных интересов несовершеннолетнего, если сам ребёнок или его законные представители не могут сделать этого по уважительным причинам. Параллельно с этим СК РФ и Федеральный закон РФ «Об опеке и попечительстве» наделяют органы опеки столь же широкими полномочиями по предъявлению исков, в частности о лишении или ограничении родительских прав, отмене усыновления, взыскании алиментов [1].

Правовая природа данной коллизии заключается в отсутствии четкого законодательного разграничения критериев, определяющих, в каких случаях инициатива должна исходить от прокурора, а в каких — от органа опеки и попечительства. Действующее законодательство наделяет обоих субъектов практически идентичным объемом правомочий по обращению в суд в защиту несовершеннолетних, однако не устанавливает ни приоритета одного органа перед другим, ни механизма согласования их действий. Ст. 45 ГПК РФ и ст. 70 СК РФ, определяющие основания для предъявления иска о лишении родительских прав, а также иные нормы, регулирующие судебную защиту прав детей, формулируют полномочия прокурора и органов опеки как рядоположные, не разграничивая сферы их компетенции. Приказ Генеральной прокуратуры России от 11.01.2021 № 2, детально регламентирующий участие прокуроров в гражданском судопроизводстве, также не содержит указаний относительно того, в каких ситуациях прокурору надлежит проявлять инициативу самостоятельно, а в каких — ожидать действий со стороны органов опеки [4].

На практике подобная неопределенность порождает негативные последствия, подрывающих эффективность государственной защиты детства.

Первое из них выражается в том, что оба органа, независимо друг от друга выявив факт нарушения прав ребенка, одновременно инициируют тождественные судебные процессы. Это влечет не только неоправданное увеличение нагрузки на судебную систему, вынужденную рассматривать параллельные дела с идентичными требованиями, но и создает риск вынесения противоречащих друг другу судебных актов.

Второе последствие представляет собой еще большую опасность, поскольку заключается в так называемом «эффекте перекладывания ответственности»: каждый из уполномоченных органов необоснованно исходит из презумпции, что защиту нарушенных прав ребенка осуществит другой орган. В итоге ни прокурор, ни орган опеки не обращаются в суд, что влечет фактическое бездействие государства и оставление несовершеннолетнего без правовой защиты в ситуации, когда она жизненно необходима.

Подобное положение дел прямо противоречит ст. 3 Конвенции ООН «О правах ребенка», закрепляющей принцип наилучшего обеспечения интересов несовершеннолетнего, и ст. 38 Конституции РФ, гарантирующей государственную защиту детства [8].

В науке гражданского процессуального права вопрос о необходимости участия прокурора в гражданском процессе вызывает немало дискуссий. Так, Плешаков А. Г. отмечает, что в отличие от уголовного процесса, где необходимость участия прокурора не вызывает сомнений, в гражданском процессе вопрос о целесообразности его участия ставится под сомнение в силу приоритета частного интереса и ограничения государственного вмешательства в частные дела граждан [15].

Противоположной позиции придерживается Халатов С. А., который ссылается на то, что существуют обстоятельства, когда никто, кроме прокурора, не в силах повлиять на положение и восстановить нарушенные права, особенно когда речь идёт о слабозащищённых слоях населения, не способных в полной мере осуществить своё право на защиту [11]. Данная позиция представляется более обоснованной применительно к спорам, затрагивающим интересы несовершеннолетних.

Действующее правовое регулирование не содержит механизма межведомственного взаимодействия, обязывающего указанные субъекты согласовывать свои действия либо уведомлять друг друга о поданных исках, что делает данную сферу зоной правовой неопределённости.

В целях преодоления названной правовой неопределенности и предупреждения конкуренции исковых полномочий прокурора и органов опеки, предлагаю ввести в СК РФ ст. 78.1 в следующей редакции:

«Статья 78.1. Разграничение полномочий органов опеки и попечительства и прокурора по инициированию судебной защиты прав несовершеннолетнего

1. При обращении в суд с иском в защиту прав и законных интересов несовершеннолетнего, предусмотренным настоящим Кодексом, прокурор или орган опеки и попечительства, инициировавший судебное разбирательство, обязан не позднее трёх рабочих дней со дня подачи искового заявления направить другому уполномоченному органу уведомление о поданном иске.

2. Орган опеки и попечительства или прокурор, получивший документы в соответствии с пунктом 1 настоящей статьи, обязан в пределах предоставленной компетенции провести проверку обстоятельств, послуживших основанием для обращения в суд, и представить суду мотивированное заключение по существу рассматриваемого спора. Неисполнение данной обязанности расценивается как нарушение принципа приоритетной защиты прав несовершеннолетнего и является основанием для вынесения судом частного определения в адрес соответствующего органа.

3. Доказательства, полученные в ходе проверки, проведенной в соответствии с пунктом 2 настоящей статьи, а также мотивированное заключение, представленное суду, приобщаются к материалам дела. Орган, представивший заключение, вправе по собственной инициативе вступить в процесс на стороне заявителя для поддержания заявленных требований и дачи необходимых пояснений суду».

Введение данной нормы позволит синхронизировать правозащитную деятельность, исключить дублирование функций и сформировать единообразный подход к реализации принципа приоритетной защиты детства.

Одним из наиболее острых и требующих доктринального осмысления пробелов современного гражданского процессуального законодательства является отсутствие у прокурора права на обращение в суд с иском о защите чести, достоинства и деловой репутации несовершеннолетнего. Анализ действующей редакции ст. 45 ГПК РФ свидетельствует о том, что перечень дел, по которым прокурор наделён правом на иск, хотя и претерпел существенное расширение, по-прежнему не охватывает случаи нарушения личных неимущественных прав ребёнка, не связанные с причинением вреда его жизни или здоровью. Защита нематериальных благ несовершеннолетнего фактически отдана на откуп его законным представителям, которые в силу правовой неграмотности, пассивной жизненной позиции либо, что ещё более опасно, наличия конфликта интересов с ребёнком далеко не всегда способны или желают инициировать судебный процесс. Образовавшийся правовой вакуум особенно отчётливо проявляется в ситуациях, когда порочащие сведения распространяются ближайшим окружением несовершеннолетнего — одноклассниками, педагогами, соседями, — а родители, не желая обострять конфликт или не осознавая юридических перспектив, бездействуют.

Масштаб проблемы буллинга и его наиболее опасной формы — кибербуллинга — в подростковой среде неуклонно нарастает, что подтверждается актуальными статистическими данными. Согласно докладу Института образования НИУ ВШЭ, почти 54% российских детей и подростков хотя бы раз сталкивались с буллингом со стороны сверстников, примерно столько же — 52,7% — были его свидетелями. За 2025 год число случаев кибербуллинга среди несовершеннолетних выросло на 14%. При этом 72% российских школьников 5–9 классов сталкивались с кибербуллингом, а 56% пострадавших отмечают ухудшение психического и физического здоровья [13]. Научные исследования подтверждают прямую взаимосвязь между кибербуллингом и депрессивными состояниями у подростков: выявлена статистически значимая корреляция между кибербуллингом и депрессией (r=0,645), а также между просмотром деструктивного контента и депрессивной симптоматикой (r=0,687). Согласно данным мониторинга, проведённого изданием «Вот Так», в 2024 году как минимум в 22 регионах России выросло число детских и подростковых самоубийств. Только в Республике Бурятия за 2024 год покончили с собой 15 подростков, ещё 250 совершили суицидальные попытки.

Суды при рассмотрении подобных дел сталкиваются с практически неразрешимой дилеммой: порочащие сведения уже распространены, вред деловой репутации и психологическому здоровью ребёнка причинён, однако законный представитель, на которого возложено бремя инициации процесса, бездействует. Показательным в этом отношении является решение Европейского суда по правам человека от сентября 2024 года по делу «Володина против России (№ 2)», в котором ЕСПЧ признал, что российское законодательство не обеспечивает жертвам травли в интернете должной защиты, а двухлетняя задержка с расследованием была вызвана как отсутствием чётких правил, так и нежеланием правоохранительных органов работать над делом [14].

Следует признать, что в отсутствие специальной нормы прокурор фактически не лишён возможности обратиться в суд опосредованно, используя общий механизм, закреплённый в ч. 1 ст. 45 ГПК РФ. Данный подход не охватывает случаи, когда порочащие сведения распространяются в информационно-телекоммуникационной сети Интернет, где они приобретают неограниченный охват аудитории, мгновенно тиражируются и зачастую остаются в открытом доступе даже после удаления первоисточника. Как справедливо отмечают эксперты, киберагрессия и травля с использованием цифровых технологий особенно сильно затрагивают несовершеннолетних, а существующих частноправовых инструментов защиты здесь явно недостаточно. Приведённые статистические данные и материалы судебной практики убедительно доказывают, что существующий правовой механизм, ориентированный исключительно на частную инициативу законных представителей, не справляется с задачей защиты несовершеннолетних от буллинга и кибербуллинга, требуя незамедлительного вмешательства законодателя путём расширения полномочий прокурора.

В науке гражданского процессуального права неоднократно поднимался вопрос о необходимости расширения правозащитного инструментария прокурора в сфере охраны нематериальных благ несовершеннолетних.

С. А. Халатов указывает на то, что существуют обстоятельства, когда никто, кроме прокурора, не в силах повлиять на положение и восстановить нарушенные права, особенно когда речь идёт о слабозащищённых слоях населения, не способных в полной мере осуществить своё право на защиту [11].

М. В. Маматов и И. А. Маслов, анализируя актуальные вопросы участия прокурора в гражданском судопроизводстве, также приходят к выводу о необходимости расширения перечня оснований для его обращения в суд. Разделяя приведённые позиции, полагаем, что честь и достоинство ребёнка как важнейшие нематериальные блага, образующие фундамент его психологического благополучия и социальной адаптации, должны находиться под особой охраной государства, а прокурор — выступать одним из ключевых субъектов, уполномоченных инициировать их судебную защиту [10].

Отечественная судебная практика также подтверждает неспособность действующих правовых механизмов обеспечить эффективную защиту несовершеннолетних от посягательств на их честь и достоинство в цифровой среде. Показательным является дело, рассмотренное в Республике Башкортостан, где злоумышленник из Новгородской области на протяжении длительного времени преследовал 16-летнюю девушку, рассылая от её имени сообщения непристойного содержания родственникам и преподавателям, создавая живодёрские каналы с ложными обвинениями и требуя публичных унижений [12]. Несмотря на очевидность причинения нравственных страданий, инициирование судебной защиты было сопряжено с необходимостью самостоятельного сбора цифровых доказательств законными представителями, не обладающими для этого ни техническими, ни юридическими возможностями. Данный случай наглядно демонстрирует, что только прокурор, наделённый властно-распорядительными полномочиями по истребованию информации от операторов связи и администраций социальных сетей, способен оперативно установить личность распространителя порочащих сведений и обеспечить формирование полноценной доказательственной базы для последующего обращения в суд в защиту чести и достоинства несовершеннолетнего.

С учётом изложенного, для восполнения обозначенного законодательного пробела предлагаю изложить ч. 1 ст. 45 ГПК РФ в следующей редакции:

«1. Прокурор вправе обратиться в суд с заявлением в защиту прав, свобод и законных интересов граждан, неопределённого круга лиц или интересов Российской Федерации, субъектов Российской Федерации, муниципальных образований. Заявление в защиту прав, свобод и законных интересов гражданина может быть подано прокурором только в случае, если гражданин по состоянию здоровья, возрасту, недееспособности и другим уважительным причинам не может сам обратиться в суд. Указанное ограничение не распространяется на заявление прокурора, основанием для которого является обращение к нему граждан о защите нарушенных или оспариваемых социальных прав, свобод и законных интересов в сфере трудовых (служебных) отношений и иных непосредственно связанных с ними отношений; защиты семьи, материнства, отцовства и детства; социальной защиты, включая социальное обеспечение; обеспечения права на жилище в государственном и муниципальном жилищных фондах; охраны здоровья, включая медицинскую помощь; обеспечения права на благоприятную окружающую среду; образования.

Прокурор также вправе обратиться в суд с заявлением о защите чести, достоинства и деловой репутации несовершеннолетнего, а также об опровержении распространённых сведений и удалении порочащей информации, в том числе распространённой в информационно-телекоммуникационных сетях, включая сеть Интернет, если законный представитель ребёнка не принимает надлежащих мер к судебной защите его прав».

Предлагаемая новелла позволит прокурору напрямую инициировать судебную защиту несовершеннолетнего вне зависимости от пассивности его законного представителя, что в полной мере соответствует публично-правовой природе прокуратуры как гаранта законности и конституционному принципу государственной защиты детства.