ДВОЙСТВЕННАЯ ЮРИДИЧЕСКАЯ ПРИРОДА ВИНЫ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ: ОТ ПСИХИЧЕСКОГО ОТНОШЕНИЯ К ОСОЗНАНИЮ ПРОТИВОПРАВНОСТИ

Исследование вины как фундаментального института уголовного права невозможно без обращения к её юридической природе. Эволюция правовых представлений о субъективном вменении отражает не только изменения в юридической технике, но и глубинные сдвиги в понимании свободы воли и оснований ответственности. Генезис данного института демонстрирует сложный, но неуклонный вектор развития – от господства архаичного объективного вменения, отождествлявшего преступление исключительно с фактом причинения вреда, к последовательному утверждению принципа субъективной ответственности.

В современной доктрине справедливо отмечается, что законодатель придаёт категории вины многозначный характер, закрепляя её в различных качествах[1]. Подобная полисемия порождает риск смешения различных по своей природе явлений: психического отношения субъекта к деянию, нормативной оценки этого отношения и общеправового требования «нет ответственности без вины». В связи с этим принципиально важно разграничить ипостаси вины: во-первых, как базового начала уголовного права (ст. 5 УК РФ), и, во-вторых, как ядра субъективной стороны преступления.

Любая отрасль права строится на основе системы принципов. Главной гарантией, защищающей граждан от произвола государственных органов, выступает принцип вины, нормативно закрепленный в статье 5 УК РФ. Его суть сводится к тому, что правовая оценка деяния не может основываться исключительно на объективно причинённом вреде; необходимым условием ретроспективной уголовной ответственности выступает наличие связи совершенного преступления с психической деятельностью субъекта. Часть 2 статьи 5 УК РФ, устанавливающая прямой запрет объективного вменения, является логическим продолжением этого принципа.

Однако, установив эту гарантию на уровне отраслевого принципа, законодатель переходит к конкретике – описанию того, в каких интеллектуально-волевых конфигурациях вина себя проявляет. Обращаясь ко второй ипостаси вины – её месту в структуре состава преступления, мы сталкиваемся с одним из сложнейших вопросов доктрины: каково соотношение объёмов понятий «вина» и «субъективная сторона преступления»?

В науке сложились три позиции. Первая, доминирующая в учебной литературе, рассматривает вину как обязательный признак субъективной стороны наряду с мотивом и целью. Сторонники этого подхода (А.И. Рарог[2]) исходят из буквального толкования ст. 25 и 26 УК РФ, не включающих в содержание вины мотив и цель. Вторая позиция (П.С. Дагель[3]) отстаивает тождественность понятий вины и субъективной стороны, базируясь на невозможности искусственного «препарирования» психики. Третья позиция (Б.С. Утевский[4]) выводит вину за пределы учения о составе, наделяя её статусом самостоятельного основания ответственности, шире, чем субъективная сторона, перенося акцент на социально-правовую оценку содеянного.

Полемика между сторонниками «чистой» психологической теории (А.А. Пионтковский) и адептами оценочного подхода (Б.С. Утевский) не утратила значения и после принятия УК РФ 1996 года. Хотя законодатель однозначно встал на позиции психологического понимания вины, элементы оценочной теории присутствуют в правоприменительной практике при учёте «степени вины» и личности виновного.

Анализ этих подходов позволяет сделать вывод, что острота полемики обусловлена семантическим конфликтом. С психологической точки зрения подход П.С. Дагеля предпочтительнее, отражая целостность психики. Однако для целей юридической техники и строгости квалификации подход А.И. Рарога (разграничение вины как формы и мотива/цели как факультативных признаков) является более удобным инструментом правоприменения.

Традиционным для отечественной доктрины является определение вины через категорию «психическое отношение»[5]. Однако при ближайшем рассмотрении этот термин обнаруживает существенную неопределённость. Понятие «отношение» тяготеет к статике и не отражает динамики психических процессов, сопровождающих деяние. Употребление термина «психическое отношение» создаёт риск выхолащивания личностного начала, сводя сложную психическую деятельность к упрощённой формуле «субъект – объект»[6].

В связи с этим в современной науке всё большее признание получает определение вины через категорию «психическая деятельность». Как подчеркивает В.В. Кулыгин, замена статичной схемы на «психическую деятельность» позволяет рассматривать вину как развернутый во времени процесс, органично включающий в единую систему интеллектуально-волевые, мотивационно-целевые и эмоциональные компоненты[7].

Признание того, что предметом уголовно-правовой оценки выступает именно психическая деятельность, ставит вопрос о её пределах. Уголовный закон обращён к субъекту, способному руководить своими поступками, а потому юридически значимой признается лишь та часть психической активности, которая находится под контролем сознания и воли. Таким образом, психологическое содержание вины наиболее адекватно описывается формулой «осознанная психическая деятельность субъекта, непосредственно связанная с совершением преступления»[8].

Действующий уголовный закон прямо указывает, что при умышленной форме вины лицо осознаёт общественную опасность своих действий. Эта формулировка стала доминирующей в доктрине и судебной практике, базируясь на материальном определении преступления (ч. 1 ст. 14 УК РФ). Однако при глубоком, психологически ориентированном анализе эта конструкция обнаруживает признаки доктринальной условности.

Означает ли осознание гражданином общественной опасности, что, совершая кражу, он должен мысленно оценивать её как деяние, посягающее на общественные отношения? Очевидно, что нет. Как справедливо замечает В.В. Лунеев, «полагать, что субъект при совершении преступления задумывается над общественной опасностью деяния, – значит впадать в уголовно-правовую иллюзию. Единственной реальностью для правонарушителя является возможность знания противозаконности деяния» [9]. Субъект оперирует знанием о том, что так поступать нельзя, что такое поведение запрещено законом.

Проблема осознания противоправности имеет давнюю историю. Ещё Н.С. Таганцев указывал: «Сознательное противоположение деятельности требованиям права немыслимо без знания этих требований» [10]. Однако прагматический подход (презумпция знания закона) привёл к тому, что в советском, а затем и российском праве формула «осознание общественной опасности» вытеснила «осознание противоправности». Эта подмена порождает серьёзные изъяны:

Во-первых, осознание общественной опасности – оценочная, а не психологическая категория. Психологически лицо осознает конкретные фактические обстоятельства: берет чужое, причиняет боль.

Во-вторых, ориентация исключительно на общественную опасность создает предпосылки для объективного вменения, когда лицо, осознавая фактическую сторону, добросовестно заблуждается относительно уголовной противоправности. Между тем преступным деяние становится лишь тогда, когда в психике субъекта оно квалифицируется как преступное.

В современной доктрине всё чаще предлагается пересмотреть законодательную формулу умысла, признав неотъемлемой чертой виновного сознания осознание противоправного характера деяния[11]. Противники этого подхода аргументируют тем, что подобная «лазейка» позволит преступникам уходить от ответственности, ссылаясь на незнание УК РФ. Однако данный аргумент строится на ложном понимании природы правосознания. Осознание противоправности не означает знания номера статьи. В психике лица отражается понимание того, что поведение запрещено под угрозой наказания. При этом сохраняется постулат «незнание закона не освобождает от ответственности» в виде объективной презумпции знания запрета. Бремя опровержения этой презумпции (доказывание извинительной юридической ошибки) должно лежать на стороне защиты, а суд обязан оценивать реальную возможность лица знать о запрете.

Показательно, что Конституционный Суд РФ, толкуя принцип вины, фактически сближает осознание общественной опасности с осознанием противоправности, указывая, что нормы УК РФ «позволяют гражданам осознавать сущность уголовно-правовых запретов и предвидеть наступление ответственности»[12]. В отличие от российского, германский законодатель прямо связывает вину с осознанием неправомерности: согласно § 17 Уголовного уложения ФРГ, если лицо не могло осознавать противоправность, оно действует невиновно[13].

Сведение предметного содержания вины к осознанию только социальных свойств деяния означает легитимацию практики объективного вменения. Предметное содержание вины должно определяться через единство осознания фактических признаков деяния и его уголовно-правовой запрещённости.

Вина в её подлинном, интегративном понимании есть юридически порицаемая осознанная психическая деятельность субъекта, непосредственно связанная с совершением преступления. Эта формула вбирает в себя психологическое содержание вины и отражает её нормативную сущность (юридическая порицаемость). Признание нормативной составляющей означает, что установление умысла не может сводиться к механической констатации «знал – желал – допускал»; оно требует содержательной оценки того, заслуживает ли психическое отношение субъекта упрёка от имени государства. Внедрение в законодательную формулу умысла признака осознания уголовной противоправности вместо оценочной категории «общественной опасности» позволит вывести институт вины на качественно новый уровень регламентации, максимально приблизив его к психологическим реалиям и укрепив фундаментальные гарантии справедливости уголовной ответственности.