ЭЛЕКТРОННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА В УГОЛОВНОМ ПРОЦЕССЕ: ОСОБЕННОСТИ СБОРА И ОЦЕНКИ

ELECTRONIC EVIDENCE IN CRIMINAL PROCEEDINGS: FEATURES OF COLLECTION AND EVALUATION

Nizamova Polina Eduardovna

Student, Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Russia, Saint Petersburg

Senatorova Lada Alekseevna

Student, Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Russia, Saint Petersburg

Аннотация. В статье анализируются проблемные аспекты правового режима электронных доказательств в российском уголовном судопроизводстве. Авторы обращаются к доктринальным подходам, судебной практике и правовым позициям последних лет. Особое внимание уделяется процедурным фильтрам при изъятии цифровой информации, вопросу о допустимости «производных» электронных следов, а также критериям оценки достоверности данных, полученных из сетевых источников. Делается вывод о необходимости унификации процессуального порядка фиксации электронных доказательств.

Abstract. The article analyzes problematic aspects of the legal regime of electronic evidence in Russian criminal proceedings. The authors turn to doctrinal approaches, judicial practice, and legal positions of recent years. Special attention is paid to procedural filters when removing digital information, the issue of the permissibility of "derivative" electronic traces, as well as criteria for assessing the reliability of data obtained from online sources. It is concluded that it is necessary to unify the procedural procedure for recording electronic evidence.

Ключевые слова: электронные доказательства, уголовный процесс, сбор доказательств, оценка доказательств, цифровые следы, допустимость.

Keywords: electronic evidence, criminal procedure, collection of evidence, evaluation of evidence, digital traces, admissibility.

Вопрос о том, что делать с цифровыми следами в уголовном судопроизводстве, сегодня уже не является чем-то новым или второстепенным. На практике термин «электронные доказательства» до сих пор не имеет легальной дефиниции в Уголовно-процессуальном кодексе РФ, что, как справедливо отмечают многие процессуалисты, порождает хаос на стадиях предварительного расследования [8, с. 112]. Следует отметить, что в настоящее время нормативно-правовая база характеризуется, по меньшей мере, отставанием в темпах своего развития от актуальных потребностей правоприменения. Ещё в 2012 году законодатель дополнил ст. 82 УПК РФ тем, что вещественными доказательствами признаются электронные носители информации, однако этим всё и ограничилось [1]. Следователи и дознаватели вынуждены действовать методом аналогии, экстраполируя нормы о вещественных доказательствах и документах на облачные сервера, мессенджеры и криптовалютные транзакции. Однако, значительная часть потенциально важной информации либо теряется при изъятии, либо впоследствии отвергается судом из-за процедурных нарушений. Между тем преступность стремительно растёт в цифровом поле: кражи с банковских карт, мошенничества и экстремистские призывы в соцсетях – всё это создаёт массивы электронных данных, которые без должной процессуальной защиты не имеют доказательной силы.

Прежде чем говорить о сборе, необходимо определиться с объектом. В доктрине сложилось несколько подходов. Одни авторы настаивают на том, что электронное доказательство – это любой носитель (жесткий диск, флешка, облако), содержащий информацию, имеющую значение для дела. Другие резонно возражают: ценность представляет не носитель, а именно информация в цифровой форме.

Наиболее рабочей представляется типология, где электронные доказательства делятся на три группы. Первая группа, это сформированные изначально в цифре – логи доступа, переписка в мессенджерах, метаданные файлов. Вторая группа, цифровые копии аналоговых объектов - например, отсканированный договор с печатью. Третья группа, «следы следов», то есть служебная информация о времени создания, изменения или открытия файла. При этом нельзя забывать про специфические источники, вроде криптовалютных транзакций или данных с носимых устройств (тот же фитнес-браслет может зафиксировать нахождение подозреваемого на месте преступления). И здесь мы сталкиваемся с первой процедурной ловушкой.

Процессуальный порядок сбора электронных доказательств регулируется ст. 164, 176-177, 182-183 УПК РФ [1]. Проблема в том, что нормы эти предназначены для материального мира. Когда следователь изымает бумажную папку, он видит листы и может их описать. Когда он изымает жесткий диск, он не знает и не может знать его содержимого до момента проведения экспертизы. Это порождает массу казусов.

На практике это происходит подобным образом: оперуполномоченный просит гражданина «показать телефон» и открыть переписку в WhatsApp. Следователь составляет протокол осмотра, фиксирует переписку, а потом судья впоследствии всё это исключает. По причине того, что изъятие цифровой информации без судебного решения, если оно не связано с задержанием в порядке ст. 91-92 УПК РФ [1], расценивается как результат «неконституционного принуждения».

Собирая электронные доказательства, мы сталкиваемся с феноменом динамических данных, то есть данными в процессе передачи. Осмотр сайта в сети Интернет в порядке ст. 176 УПК РФ – это всегда копирование внешнего представления. Но что делать с удаленными данными? Практика пошла по пути использования «снятия копии с участием специалиста» (ст. 164.1 УПК РФ), однако механизм спорный: специалист не является понятым, его свидетельство о ходе осмотра имеет производный характер. Например, в Определении Верховного Суда РФ от 09.01.2017 N 305-ЭС16-19166 по делу N А40-110430/2014 суды не приняли скриншоты из Интернета в качестве доказательства, поскольку не указан источник информации и отсутствуют сведения, позволяющие идентифицировать предметы в соответствии с описью [2].

Основным способом фиксации остается протокол следственного действия. Однако классическая форма протокола плохо приспособлена для описания цифровой среды. Невозможно в тексте передать интерфейс, динамику ссылок, вложенность папок. Практика выработала два суррогата: первый – участие понятых, но понятые, как правило, не обязаны разбираться в IT, они просто «присутствуют при нажатии кнопок» и ставят подписи. Второй - видеозапись (ст. 166 УПК РФ). Некоторые следователи идут дальше и прилагают к протоколу распечатанные материалы (скриншоты). Однако здесь есть подвох, скриншот – это изображение, которое легко подделать. По мнению опытных адвокатов, отсутствие криптографического хеша ставит под сомнение допустимость скриншотов в качестве доказательств [7, с. 562]. В судебной практике прослеживается, что содержательной стороне доказательства предаётся не такая значимость, как строгому соблюдению регламента составления протокола. Формальные упущения (отсутствие марки, модели и серийного номера устройства) влекут исключение доказательства из дела.

Также важное значение имеет оценка доказательств по критериям относимости, допустимости, достоверности, а в совокупности - достаточности в соответствии с ч. 1 ст. 88 УПК РФ [1]. Касательно электронных данных эти критерии обретают особое содержание.

Относимость электронных доказательств презюмируется при наличии в переписке прямых указаний на время, место преступления или детали, известные лишь преступнику и жертве. Сложности возникают с косвенными следами, например историей поисковых запросов, указывающей на интерес к способам совершения преступлений. Защита трактует это как любопытство, а не умысел.

Допустимость электронных доказательств – основное поле процессуального противостояния. Наиболее часто встречающиеся нарушения при их собирании: отсутствие понятых при осмотре электронной почты и изъятие всей компьютерной техники в рамках выемки, которая по смыслу предполагает лишь конкретные, заранее известные предметы. Практика изъятия «всего подряд» неоднократно признавалась Конституционным Судом РФ незаконной.

Достоверность электронных доказательств – наиболее сложный критерий для обвинения. Экспертное подтверждение хеш-суммы значимо только при исследовании оригинала носителя, изъятого без нарушений. При работе с облачными данными, полученными от провайдера по запросу, их достоверность зависит от добросовестности провайдера. Особую проблему создают иностранные компании, не отвечающие на запросы. Так, российский суд отказал в признании распечатки письма из Gmail допустимым доказательством ввиду отсутствия сертификата подлинности от Google.

Проблема оценки электронных доказательств усугубляется тем, что в уголовном процессе существует цифровая асимметрия между обвинением и защитой. У прокурора и следователя есть доступ к ведомственным информационным системам, они могут заказать компьютерно-техническую экспертизу на бюджетные средства, у них есть штатные специалисты. У защиты этого нет. Адвокат, даже если он хорошо разбирается в IT, не может самостоятельно изъять и исследовать жесткий диск подозреваемого без нарушения закона. Он вынужден заявлять ходатайства. Но суды, особенно на стадии предварительного расследования, часто отказывают в назначении компьютерной экспертизы по инициативе защиты, если отсутствует «обоснование невозможности получения иных доказательств». В итоге достоверность электронных доказательств проверяется необъективно: эксперт, назначенный следствием, обычно работает в рамках постановления следователя и подтверждает его версию. Независимый специалист со стороны защиты, как правило, не допускается к оригиналу носителя – ему предоставляют только копию. А копия, как известно из технической экспертизы, может отличаться от оригинала, потому что хеш при копировании меняется даже из-за незначительных аппаратных ошибок чтения. Соответственно, у защиты будет копия с ошибкой, а у следователя – нет. Суды редко вникают в такие тонкости.

На основании изложенного представляется возможным сформулировать ряд направлений по совершенствованию правового регулирования и правоприменительной практики в сфере использования электронных доказательств в уголовном судопроизводстве. Для начала необходимо издать отдельный федеральный закон «Об электронных доказательствах в уголовном судопроизводстве», где будут прописаны: процедура осмотра динамических данных, правила фиксации хешей, статус специалиста по компьютерно-технической экспертизе, порядок работы с облачными серверами, находящимися за пределами РФ. Также следует пересмотреть позицию Верховного Суда РФ о том, что незначительные процедурные нарушения при изъятии электронной информации влекут безусловную недопустимость. Должен быть баланс: нарушено право на тайну переписки – недопустимо; забыли указать модель принтера в протоколе – можно восполнить допросом специалиста. Вдобавок нужно обязать следователей привлекать специалистов не формально, а на стадии планирования изъятия.

Главная проблема – в недостатке профильного образования. Для качественной следственной работы необходимо кардинально увеличить количество учебных часов по направлению работы с электронными доказательствами.

Таким образом, электронные доказательства в современном уголовном судопроизводстве занимают двойственное процессуальное положение. С одной стороны, они выступают в качестве ценного ресурса для стороны защиты, открывая возможности для обнаружения процессуальных нарушений, технических ошибок и нестыковок в цифровых следах, что существенно повышает состязательность процесса. С другой стороны, для стороны обвинения данные объекты зачастую превращаются в источник повышенной процессуальной сложности, порождая проблемы верификации, обеспечения подлинности и допустимости.

Отказ от использования электронных доказательств в условиях цифровой трансформации общественных отношений признается нецелесообразным: латентный характер значительной части современных противоправных деяний, совершаемых с применением информационно-телекоммуникационных технологий, объективно обусловливает необходимость их внедрения в уголовно-процессуальную практику.