ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ РЕФОРМИРОВАНИЯ ИНСТИТУТА ЛИЗИНГА В РОССИИ

Рассмотрим типовую ситуацию досрочного расторжения договора лизинга. Лизингополучатель внёс существенную часть платежей, включающих, по условиям договора, выкупную составляющую; лизингодатель изъял предмет лизинга и реализовал его на вторичном рынке. Если рассматривать договор по правилам § 6 главы 34 ГК РФ [1] как вид аренды, удержание платежей у лизингодателя объясняется платой за пользование имуществом, а выкупная составляющая теряет значение после расторжения. Если же исходить из инвестиционной природы отношений, лизингодатель получил возврат финансирования с платой за него, и неосновательное обогащение возникает, когда сумма платежей и стоимости изъятого имущества превышает предоставленное финансирование с процентом. Та же фактическая ситуация в двух прочтениях даёт прямо противоположный результат — это и есть исходная точка для анализа.

Нормативное основание арендной квалификации остаётся в действующей редакции ГК РФ. Статья 665 ГК РФ определяет договор финансовой аренды через предоставление лизингодателем приобретённого им имущества во временное владение и пользование лизингополучателю [1]. Пункт 2 статьи 670 ГК РФ устанавливает, что «если иное не предусмотрено договором финансовой аренды, арендодатель не отвечает перед арендатором за выполнение продавцом требований, вытекающих из договора купли-продажи, кроме случаев, когда ответственность за выбор продавца лежит на арендодателе» [1]. Таким образом, солидарная ответственность лизингодателя с продавцом — не общее правило, а исключение, действующее при условии «выбор продавца лежит на арендодателе». В её рамках лизингодатель ведёт себя как покупатель-инвестор, ограниченный в риске тем, что выбор продавца обычно делает лизингополучатель. Чем больше нагрузка на лизингополучателя по выбору и контролю продавца, тем труднее объяснить его положение через классическую конструкцию аренды.

Иную модель закрепляет Пленум ВАС РФ. В пункте 3.1 Постановления от 14 марта 2014 г. № 17 расторжение договора выкупного лизинга описано через запрет ставить лизингодателя в лучшее имущественное положение, чем то, в каком он находился бы при надлежащем исполнении договора; пункты 3.2–3.6 раскрывают этот запрет через расчёт сальдо встречных обязательств [4]. Платежи лизингополучателя сопоставляются с предоставленным финансированием, платой за финансирование, убытками и стоимостью возвращённого имущества; разница в пользу лизингополучателя подлежит возврату как неосновательное обогащение, в пользу лизингодателя — взысканию как задолженность. Внутри этой формулы лизинговые платежи описаны как возврат финансирования и плата за него, а не как арендная плата. Применимость такой конструкции ограничена выкупным лизингом, что прямо отмечено в наименовании постановления и в его пункте 1 — это первое существенное ограничение.

Граница между выкупным и невыкупным лизингом устанавливается не по тексту договора, а по содержащимся в нём признакам. В пункте 1 Постановления № 17 фиксирован случай, когда договор формально не предусматривает выкуп, но предусматривает заключение в дальнейшем договора купли-продажи по символической цене; такая связка обоих договоров приводит к применению режима выкупного лизинга и расчёта сальдо [4]. Приём переквалификации опирается не на § 6 главы 34 ГК РФ, а на пункт 3 статьи 1 и пункт 2 статьи 170 ГК РФ — на запрет недобросовестного использования формы [1]. Тем самым сама судебная инстанция вынуждена восполнить пробел нормативной базы: при наличии символической выкупной цены применяется не арендный, а инвестиционный режим, хотя в законе нет указания на такой критерий. Для целей реформы это означает, что разграничение двух типов лизинга должно быть проведено не на уровне разъяснений, а на уровне закона, поскольку именно отсутствие нормативного критерия порождает основную массу споров о возврате выкупной составляющей.

Направление реформы обсуждается в литературе через две полярные позиции. Н. И. Киркорова, сопоставляя ГК РФ с гражданскими кодексами Армении, Беларуси, Казахстана и Кыргызстана, фиксирует общий концептуальный подход стран ЕАЭС: «лизинг является разновидностью арендных отношений и представлен в главе „Аренда“ в Гражданском кодексе», а «лизинговый платеж – плата за временное владение и пользование предметом лизинга» [6, электр. ресурс]. С этой позиции исключение лизинга из главы 34 ГК РФ разрушит гармонизацию законодательства государств — членов ЕАЭС. Противоположную линию проводит П. А. Правящий: «правовой режим лизинга развит и вполне способен составить конкуренцию залоговым правилам, в частности в защите должника (лизингополучателя) и в установлении баланса интересов сторон» [7, электр. ресурс]. Близкую развёрнутую конструкцию титульного обеспечения предложил С. А. Громов в работе «Обеспечительная собственность: догматический очерк на примере лизинга» [5]. Эти позиции не сводимы к шкале «прогрессивная — консервативная»: первая решает задачу межюрисдикционной совместимости, вторая — задачу доктринальной непротиворечивости. Доказательственный риск любого из двух решений в том, что выигрыш по одному критерию оплачивается проигрышем по другому.

Изменения 2023–2025 годов задают дополнительный контекст. Федеральный закон от 28 апреля 2023 г. № 167-ФЗ переписал пункт 3 статьи 10 Закона № 164-ФЗ: сведения о договоре лизинга вносятся лизингодателем в Единый федеральный реестр сведений о фактах деятельности юридических лиц не позднее трёх рабочих дней с даты передачи предмета лизинга лизингополучателю [3]. Норма решает локальную проблему «двойного лизинга», но не затрагивает гражданско-правовой квалификации договора — она работает в публично-правовом регистрационном слое. П. А. Правящий справедливо отмечает, что сами по себе сведения, подлежащие внесению в реестр, «не позволяют определить, является договор лизинга выкупным или нет» [7, электр. ресурс]. На том же публично-правовом уровне находится налоговая реформа: Федеральный закон от 12 июля 2024 г. № 176-ФЗ с 1 января 2025 г. ввёл обязанность плательщиков УСН по уплате НДС с возможностью применения пониженных ставок 5 % и 7 % при определённом уровне дохода и поднял основную ставку налога на прибыль с 20 % до 25 %; базовая ставка НДС 20 % при этом не менялась. Для лизинга эти нормы повышают значимость точного разделения платежа на возврат финансирования и выкупную составляющую, поскольку от такого разделения зависят суммы вычетов и налоговая база. Гражданско-правовая квалификация договора и налоговый режим работают в разных плоскостях, но повышение налоговой нагрузки косвенно усиливает требование к точности гражданско-правовой формулы — это и есть точка сцепления двух уровней регулирования.

Сформулирую итог не через перечень выводов, а через развилку. Первый путь — перенос лизинга в раздел финансовых сделок ГК РФ — снимает противоречие между нормой и практикой высших судов, но обходится утратой совместимости с законодательством стран ЕАЭС [6, электр. ресурс] и потребует переходных норм для договоров, заключённых до реформы. Второй путь — сохранение нынешней редакции § 6 главы 34 ГК РФ при расширении правовой позиции Верховного Суда РФ — позволяет работать с прикладными спорами на базе сальдирования по Постановлению № 17 [4], но оставляет нормативный конфликт, который проявится в любом нестандартном кейсе. Третий путь — оставить лизинг в главе 34 ГК РФ как самостоятельный видовой договор и одновременно закрепить на уровне закона правила о расчёте сальдо при расторжении, о критерии разграничения выкупного и невыкупного лизинга и о соотношении ГК РФ с Законом № 164-ФЗ [2] — наименее радикален и не разрушает преемственности с правом ЕАЭС. Критерий выбора — соотношение между доктринальной чистотой и устойчивостью правоприменения. Предел работы: за её пределами остаются вопросы соотношения предлагаемых норм с правом обеспечительной собственности и с положением лизингополучателя в банкротстве — это самостоятельное направление, требующее отдельного исследования.