ТЕНЕВАЯ ЭКОНОМИКА КАК УГРОЗА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ РОССИИ: ДИНАМИКА, ОТРАСЛЕВАЯ СТРУКТУРА И НАПРАВЛЕНИЯ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ

Теневая экономика — тема, вокруг которой довольно давно ведётся дискуссия, но которая до сих пор не имеет общепринятого определения ни в российской, ни в зарубежной литературе. Одни исследователи относят к ней исключительно намеренное уклонение от налогов и незаконную предпринимательскую деятельность, другие — гораздо более широкий круг явлений, включая неформальную занятость, самозанятость без регистрации и даже производство сельхозпродукции для личного потребления.

Прежде чем переходить к конкретным цифрам, стоит обратить внимание на методологическую проблему, без понимания которой любые количественные данные рискуют ввести в заблуждение. В российской литературе доля теневой экономики в ВВП страны оценивается в широком диапазоне — от порядка 12% до 39%, — и этот разброс объясняется не ошибками расчёта, а принципиально разными методологическими подходами к определению самого явления [1]. Официальная позиция, опирающаяся на данные Росстата, указывает на более умеренный уровень — около 10–12% ВВП; об этом в октябре 2025 года на пленарном заседании Государственной Думы заявил министр финансов России, отметив, что по сравнению с другими странами такой показатель считается сравнительно невысоким [2].

Есть и промежуточные оценки. По данным Росстата за 2020 год, доля ненаблюдаемой экономики в ВВП России составляла порядка 12%, что можно рассматривать как результат постепенных усилий государства по выводу части сектора из тени [3]. Международные сопоставления также стоит воспринимать с осторожностью: по оценке международной аудиторско-консалтинговой корпорации Ernst & Young, представленной в отчёте о глобальной теневой экономике 2025 года, совокупный объём теневого сектора в мире по итогам 2023 года составил порядка 11,8% мирового ВВП [4] — заметно ниже показателей, фигурирующих в отдельных российских исследованиях, ориентированных на более широкое определение теневой активности. Возможно, разумнее говорить не о единственно верной цифре, а о диапазоне, отражающем разные грани одного и того же явления.

Если оценки доли теневого сектора в ВВП остаются предметом методологических споров, то данные о неформальной занятости выглядят более конкретно, хотя и здесь оценки различаются в зависимости от источника. По заявлению главы Министерства труда России, сделанному в октябре 2025 года, в теневом секторе экономики страны предположительно занято около 5 млн человек, при этом часть из них формально продолжает числиться безработными и получать соответствующие социальные выплаты [2]. Отдельно ведомство приводило данные о выявленных нарушениях в сфере трудоустройства: по итогам 2023 года было зафиксировано порядка 795 тыс. случаев нелегального оформления трудовых отношений [4].

Показательно, что наиболее напряжённая ситуация с неформальной занятостью традиционно складывается в отдельных регионах — в частности, на Северном Кавказе, — что говорит о выраженной региональной неоднородности проблемы, не сводимой к единому общероссийскому показателю [2]. Это наблюдение имеет практическое значение: меры государственной политики, эффективные в одном регионе, не обязательно окажутся результативными в другом, если не учитывать местную специфику рынка труда.

Отраслевой разрез теневой экономики в России также заслуживает отдельного внимания, поскольку он позволяет понять, где именно концентрируются соответствующие риски. По имеющимся оценкам, значительная доля спроса на теневые финансовые услуги в России формируется в строительной отрасли — порядка 31% — и в сфере услуг, на которую приходится около 25% [3]. Такая концентрация не выглядит случайной: обе отрасли исторически характеризуются высокой долей наличных расчётов, значительным количеством субподрядных схем и относительно невысоким порогом входа для небольших исполнителей, что создаёт благоприятную среду для неформальных практик.

Государственная политика в отношении теневой экономики в последние годы развивается по нескольким направлениям одновременно, и рассматривать их стоит не как альтернативные, а как взаимодополняющие.

Первое направление — налоговое администрирование и цифровизация контроля. Обсуждаемые в Государственной Думе изменения налогового законодательства прямо связываются с задачей сокращения теневого сектора и повышения собираемости налогов за счёт этого сокращения [2]. Логика здесь состоит в том, что более совершенные механизмы налогового контроля снижают привлекательность теневых схем не столько за счёт ужесточения санкций, сколько за счёт повышения вероятности их обнаружения.

Второе направление — работа с неформальной занятостью, включая легализацию трудовых отношений и стимулирование перехода в формальный сектор, в том числе через режим самозанятости. Показательно, что представители профильных ведомств прямо признают: проблема неформальной занятости выходит за пределы собственно рынка труда и затрагивает более широкий круг социально-экономических вопросов [2], что предполагает необходимость межведомственной координации, а не узкоспециализированных мер.

Третье направление, менее заметное в публичной дискуссии, — совершенствование статистического наблюдения. Учитывая, насколько сильно расходятся имеющиеся оценки масштаба теневого сектора, сложно рассчитывать на выработку по-настоящему эффективной политики без более точного понимания того, какое именно явление подлежит регулированию и в каких масштабах оно проявляется [1].

Теневая экономика остаётся значимым, хотя и трудноизмеримым фактором, влияющим на экономическую безопасность России. Официальные оценки указывают на относительно умеренный уровень теневого сектора — порядка 10–12% ВВП, — однако альтернативные методики дают существенно более высокие значения, что заставляет с осторожностью относиться к любым однозначным количественным выводам. Более определённо можно говорить о структурных особенностях проблемы: заметной концентрации теневой активности в строительстве и сфере услуг, а также о выраженной региональной неоднородности теневой занятости. Государственная политика противодействия развивается по нескольким направлениям — от налогового администрирования до легализации трудовых отношений, — но её результативность, по всей видимости, будет во многом зависеть от того, насколько удастся сократить методологическую неопределённость в самой оценке масштабов явления.